Желтый глаз - Ли Рэдфорд Страница 13

как на сумасшедшую, которая должна быть более благодарной за то, что к ней проявили внимание, прошеное или нет. Блондин, казалось, думал иначе. Он не переставая улыбался ей. С высоты своего роста он усмехался, смотря на нее, и она ощутила себя некогда погребенным сокровищем, которое теперь кто-то наконец выкопал и разглядел.

Кеста не особо ладила с людьми. И она определенно не умела строить отношения. В обычный вечер она бы отмахнулась от этого парня, как от простуды. Сказала бы что-нибудь колкое, чтобы заставить его остановиться, вынудить отступить. Сегодня она даже не могла сжать пальцы в кулаки, поскольку он все еще держал ее за руки. Его покушение на ее личное пространство – на ее драку, на ее пальцы – в другой ситуации вывело бы ее из себя. Он пах апельсинами и бергамотом, опасностью и свободой, всем тем, что, как она обычно убеждала себя, не могло ее впечатлить. Кеста всегда думала, что правая половина ее мозга была совершенно лишней. Она руководствовалась критическим мышлением, а не мимолетными чувствами. Его мягкие загорелые большие пальцы поглаживали ее костяшки, загрубевшие от многих часов, проведенных за работой с парафином и прочими лабораторными штучками.

– Да бога ради, кто вообще надевает жилет в бар? – выдохнула она, всем сердцем надеясь, что у блондина ничего подобного в гардеробе нет. – Мы же не в Фулхэме[10].

– Согласен. Скажи, – ответил он, – вот же идиот.

– Полный идиот. – Она попыталась подавить смешок, и ее голос пискнул, будто кто-то выпустил воздух из старой волынки. – А впрочем, тебе какое дело? – добавила она. Ноги ее дрожали, как от качки: им впервые приходилось сдерживать пинки, обычно выручающие их хозяйку. – Я сама могу за себя постоять.

– Я заметил, – подмигнул ей блондин, – но почему тебя это вообще волнует? – Он убрал волосы с ее лица и заправил их ей за ухо пальцами, будто сотканными из шелка, и его губы оказались так близко, что она почувствовала его дыхание на своей щеке. Она резко вернула прядь обратно, туда, где нравилось ей самой и где она закрывала половину лица, и его улыбка стала шире.

– Потому что действие всегда лучше бездействия. Субъективно говоря, конечно… – Она ощутила, как ее щеки покраснели, сердце забилось чаще, и заволновалась, что ее рука, которую он все еще держал в своей, переплетясь с ее пальцами, может выдать благоговейный трепет, который она испытывает, находясь так близко к нему, паря на грани между прежней жизнью и следующей.

– Даже теперь? – поинтересовался он, оглядывая ее сверху вниз, все ее ничтожные полтора метра роста.

– Вообще-то я неплохо орудую лезвием, – выпалила она, не понимая, зачем, почему вдруг так бесполезно выплыли ее знания по гистологическим рассечениям, которые она изучала на своем курсе, – господи боже, «лезвием», зачем она это сказала?!– и она тут же почувствовала себя так глупо, потому что никогда в своей жизни даже не пыталась ни с кем флиртовать.

Блондин вскинул брови. На его лбу собрались тревожные морщинки, но он пребывал в полнейшем восторге. Воздух искрился от сверхъестественного напряжения, их обоих слепили огни. Его рука обвилась вокруг ее плеч.

– Боже, даже не знаю, как это воспринимать, – рассмеялся он, прижимая ее к своему боку, словно ей там было самое место. – Так что он сделал, тот парень, Марк?

– Он был груб с моей… подругой.

– Какой подругой?

– Вон с той. Джесс. – Кеста развернула их обоих, как единое целое, чтобы указать на Джесс, стоявшую у другого конца барной стойки. Та уже отошла от оскорблений, которые Кеста приняла так близко к сердцу от ее имени, и опрокидывала шоты с двумя аспирантами. – Скажем так, он поставил под сомнение ее… м-м-м… нравственность. – Кеста не могла оторвать взгляд от серых глаз, которые, казалось, знали все, что произойдет с ней до конца ее жизни.

– Значит, не только идиот, но и ублюдок. – Блондин осуждающе посмотрел на Марка, отчего тот поплотнее запахнул свой жилет.

– И это неправда, – добавила Кеста. – Джесс чудесная. Ну, то есть… Джесс – это Джесс.

Барные огни выкрутили на полную мощность. Липкий пол предстал во всей своей мерзости, мужчины с пятнами пота и женщины с размазанным макияжем отшатнулись друг от друга в их ярком свете.

– Не такая чудесная, как ты.

Для Кесты и блондина все было иначе: свет заливал их обоих сиянием, от которого никто из них не хотел укрываться. Они стояли в молчании, открывшиеся друг другу, и сама судьба вспыхнула в крошечном промежутке между ними.

– Эй, Марк! – крикнул блондин, роясь в кармане пиджака в поисках какого-то предмета, а затем швырнул этот предмет ему, не отпуская Кесту ни на секунду. – Сфоткай нас.

Они позировали вместе. Это был конец, и это было начало. Для них обоих.

– Итак, где же ты была всю мою жизнь? – спросил он, когда Марк вернул ему камеру.

– Ждала, – просто ответила она.

* * *

Кеста переплела пальцы левой руки с его пальцами и ощутила, как вздрагивают его легкие, поднимаясь и опускаясь.

– Мне пора на работу, дорогой. Извини, придется тебя оставить.

Его волосы побелели с тех пор, как его укусили, и тщетно цеплялись за кожу его головы. Она дала ему дополнительную дозу успокоительного, мидазолама, крайне сильного даже для зомби, потому что не знала точно, в какое время вернется домой.

Кеста села на самый край кровати и подняла руку Тима, положив ее к себе на колени. Указательным пальцем она провела по его почерневшим венам, будто они могли привести ее к ответам. Погладила покрывшуюся пятнами кожу и каждый его палец, все это время думая о том, что, если он похудеет еще сильнее, ей, возможно, придется снять его обручальное кольцо, Тим бы не обрадовался, если бы потерял его. Она решила поискать, вдруг где-то завалялась старая цепочка или, быть может, какая-нибудь тесемка, и как-нибудь ее приспособить, чтобы он мог держать кольцо при себе.

– Забавно, что единственным правильным поступком в моей жизни стал тот, на который я никогда не рассчитывала, – продолжала Кеста, снова и снова проводя большим пальцем по тонкому золотому ободку. – Я привыкла думать, что работы для такой, как я, будет достаточно. Но то, что у нас было, – то, что у нас есть, – лучшая часть моей жизни, Тим. И я не готова сдаться, понимаешь? Я все исправлю.

Она могла сидеть часами, слушая его дыхание. Он все еще был где-то там и оставался ее мужем и в радости, и в горе, пусть даже в их случае худшего горя и представить было невозможно.

Но сейчас