Стать хищной птицей - Кира Брайан Страница 125

Однажды за мышонка заступился большой пес. Он накормил мышонка и привел домой – к черной кошке. Они пообещали мышонку, что с ними он будет в безопасности и тут его никто не обидит. Мышонок очень обрадовался и начал отращивать новую белую и красивую шкурку. Черная кошка часто брала мышонка в свои лапы, выпускала когти и рычала. Она не обижала мышонка, но ему все равно было страшно. Потом мышонок увидел, как черная кошка дерется с большим псом. Мышонок очень испугался и спросил у пса, почему черная кошка их обижает. Пес рассказал мышонку, что черная кошка очень злится на большого пса, но на самом деле они любят друг друга. Мышонок решил, что если когда-нибудь черная кошка разозлится на мышонка, то тоже будет с ним драться, несмотря на то что любит мышонка.

У мышонка только начала отрастать красивая шкурка, и он больше не хотел, чтобы его обижали. Ночью он пришел к черной кошке и вырвал ей все когти. Мышонок думал, что после этого черная кошка и большой пес будут дружить и перестанут обижать друг друга. Но когда черная кошка увидела, что сделал мышонок, то навсегда отвернулась от него. Спустя время мышонок понял, что черная кошка выпускала когти не чтобы обидеть мышонка, а чтобы расчесать ему шкурку. И она вовсе не рычала, а мурлыкала, чтобы мышонку крепче спалось. Без когтей черная кошка больше не подходила к мышонку, но продолжала ругаться с большим псом. Они так сильно ругались, что однажды забыли про маленького мышонка и ушли. Маленький мышонок снова остался один, а серая рваная шкурка так и не превратилась в красивую белую.

Сорока смотрела на Щегла, ожидая какой-то реакции, резкой фразы в ответ на грустную сказку. А может, проверяла, насколько он недалек, и понял ли, о чем на самом деле история. Щегол не мог отвести взгляд от Сороки, ища ответ где-то в ее черных глазах. Ответ нашелся, но не в глазах Сороки, а где-то изнутри. Словно само нутро шептало то, что желает услышать Сорока.

– Давай поищем хороший финал для твоей сказки? – Щегол прокашлялся, а после закинул руки за голову. – Маленький мышонок познакомился с другим мышонком. Домашним мышонком, которого всегда кормили с руки, а спал он лишь в клетке на тумбочке. Мышата сначала ругались, а потом очень подружились. И тогда домашний мышонок понял, что хочет защищать маленького мышонка, расчесывать ему шкурку и быть рядом, чтобы тот больше никогда не чувствовал себя одиноко.

Сорока едва заметно улыбнулась, а после посмотрела на потолок и рассмеялась. Не ядовито, как было в первый день, а по-дружески, по-доброму. Она взглянула на Щегла, и на ее щеках появились ямочки.

– Ну знаешь, я тебя всегда с тараканом ассоциировала.

– Пусть будет таракан. – Щегол пожал плечами.

– Знаешь, я кое-что поняла. – Сорока сказала это так тихо, как будто бы только самой себе. – «Жаль, что все остальные разбежались по норам, нас оставив на самом краю»[11].

– Что это значит? – Щегол нахмурился.

– Да так. Всплыло одно детское воспоминание. Не бери в голову.

– Хорошо, но тогда подымайся с пола.

На магнитофоне заиграла последняя песня на диске. Щегол встал на ноги и подал руку Сороке. Она сперва не поняла, зачем Щеглу это потребовалось, но она все равно последовала его примеру. Сорока встала напротив и удивленно посмотрела на Щегла, который расправил спину и улыбнулся.

На площади полки, Темно в конце строки, И в телефонной трубке эти много лет спустя Одни гудки.

И где-то хлопнет дверь, И дрогнут провода. Привет! Мы будем счастливы теперь, И навсегда[12].

Щегол взял руки Сороки в свои ладони, и они медленно начали шагать в такт музыке, изображая что-то наподобие вальса. Мелодия была грустной, как и погода за окном, как и состояние души всех оставшихся Птиц. Пусть завтра все будет плохо, пусть завтрашний день разобьет все то, что они строили так долго, но сегодня они могут позволить себе эту минуту счастья. Этот день был глотком свежего воздуха перед долгим заплывом. Щегол шагал медленно, чтобы Сорока поспевала в ритм и не путалась в ногах. Танец получался неумелым и нелепым, но прекрасно продолжал день, когда они ели гречку при свечах и лежали на холодном полу. День, когда Щегол пообещал не оставлять маленького мышонка в одиночестве.

* * *

Когда Сокол с Ласточкой вернулись к главному зданию, уже вечерело. Небо стало серее, и будто бы опустилось еще ниже. Прохладный ветер трепал волосы, но холодно не было. Сокол шел впереди, и Ласточка смотрела на его силуэт, который вот-вот должен был пропасть в проеме старого разрушенного здания. Сейчас он войдет внутрь, и до самого утра у них на двоих останется только тишина и костер, который слабо будет трепетать тенями на стенах. Задержать бы его хотя бы на минуту. Ей бы вывести его на еще один разговор, без обид и подколов. Еще час назад у Красикова они могли говорить, смотреть друг другу в глаза и не бояться режущей тишины. А потом Сокол сказал что-то такое – сейчас Ласточка уже не могла вспомнить, что укололо в самое сердце ощущением, что такая тишина однажды может превратиться в бесконечную.

– Стой. – Ласточка побежала к Соколу и схватила его за плечо.

– Что случилось?

– Помнишь, что ты сказал мне много лет назад? – Она закрыла глаза, чтобы воспроизвести те слова как можно точнее. – Если я буду злиться или испытывать какие-то еще эмоции, то я могу прийти к тебе, чтобы выплеснуть свою злость в наших тренировках.

– Ты злишься?

– Какая разница?! – Ласточка вздохнула. – Так ты согласен со мной… в последний раз?

Сокол не ответил ей. Еще несколько секунд он просто смотрел в ее глаза-стекляшки и пытался прочесть в них что-то еще. Он знал Ласточку наизусть. Он видел и понимал, когда она злится. Он чувствовал, если она расстроена или огорчена чем-то. Но сейчас в ней было что-то еще. Что-то такое, что она не стала бы ему говорить или показывать. Сокол помнил, что она всегда ненавидела их совместные тренировки, считала его ненормальным, когда он сам предлагал ей подобного рода занятия, и мечтала избавиться от всего этого. А сейчас сама пришла к нему и просит. В последний раз.

Ласточка сочла молчание за согласие и занесла руку для удара. Не так, как она это