Репродуктор(ы) - Дмитрий Сергеевич Захаров Страница 12

– Ну, за сильные чувства, – сказал Вагель и, качнув бутылкой «Надежды», сделал большой глоток.

– А вот позавчера – прямо у нас на радио. Такой Алексей Красивый.

– Это тот, который «топить медвежатами»?

– Сечешь. Так вот он, правда, не в прямом эфире – он на эфир не дошел, упал в коридоре. Внезапный приступ панкреатита. И все, заметь, скопытились около восьми вечера, разница в минутах. Там уже теории вокруг этих упырей. Может, займешься расследованием нашей противоправной деятельности? – с сарказмом сказал Герман.

Вагель сокрушенно покачал головой.

– Это пусть конституционщики вас ловят, – сказал он, – а то всё только высасывают врагов из пальца… Пусть ради разнообразия жопами потрясут по-настоящему. Но они-то вам найдут, не сомневайся.

– Ноль сомнений, генерал.

Помолчали. Шурик задумчиво возил вверх-вниз застежку своей кофты, Герман разглядывал неработающие электронные часы: их унылый прямоугольник с будто бы выколотыми контурами нулей висел на разделяющей о́кна перегородке.

– Ладно, – сказал Вагель, – выкладывай, чего хотел.

Герман эту речь даже репетировал: несколько раз повторял свои слова, возможные реакции Шурика, возможные ответы на его вопросы. Но теперь, вместо всего этого, он просто сказал:

– Мне нужно на выход, Шур.

– Куда? – вздохнув, поинтересовался Вагель.

– Куда получится.

– О! – сказал Вагель. – Знаю такое место. Мы туда во время «срочки» из гаубицы палили. Я ору комполка: куда стрелять-то? А он: да куда, блять, угодно! Мы и бахнули. И соседи – тоже. Результат – охрененный! Руки-ноги собирали по кустам… А что ты там будешь делать?

– Понятия не имею. Но люди же что-то делают?

– Какие люди?

– Васька Дамов, например.

– Да куда он вышел, – махнул рукой Вагель. – У бандосов, поди, остался. Если жив.

– Не знаю, Шура. Мне бы выйти – а там я разберусь.

– Блять, – снова вздохнул Вагель. – Вот я, Гера, чего-то такого от тебя и ждал. – Он протянул руку и достал из-за матов фляжку. – На́ вот, раздави со мной.

Во фляжке был спирт. Герман глотнул и с непривычки закашлялся. Вагель понимающе похлопал его по спине.

– Говно придумал, – сказал он, когда Герман перестал кашлять и аккуратно сделал второй маленький глоток. – Там некуда уходить. Вообще ни шиша, только мертвые камни да нечисть шаробродит.

– Ты ее что, видел?

– Не, сам не видел. Но соседняя застава два месяца назад пятерых «двухсотых» и трех «трехсотых» огребла. Тела́ потом чуваки из защиты конституционного строя упаковали в черные мешочки и увезли. А семьям только по алюминиевой медальке выдали.

Герман вернул фляжку.

– Это могли быть и китайцы, – сказал он. – До войны в той стороне были сплошь их деревни. Может, и сейчас живут?

– Хрен знает. Может, и китайцы. Только парни говорят – прямо по Трансформаторным полям шли. Это я не знаю, каким китайцем надо быть…

Вагель сделал большой глоток и отставил фляжку обратно за маты.

– Ты же понимаешь, что за этот разговор я должен сдать тебя конституционке? – вдруг поинтересовался он.

– Ну, сдай, – пожал плечами Герман. – Я и так с тех пор, как начали ловить «китаистов», всё жду, когда ко мне постучат.

– Да какой ты «китаист», что за бред?

– Такой же, как Серега Янин. Помнишь его?

Вагель зло поцокал языком. Всё он помнил.

– Это жизнь, Гера. Ничего не поделаешь.

– Это никакая не жизнь, Шура. Это говно какое-то на палке. Все обмазались им – и боятся лишний раз вздохнуть.

– Какая жизнь досталась, в такой и сижу, – отозвался Вагель. – А ты один тут – как балерун в белом трико – всё норовишь нам яйца показать. Ну, положим, есть они у тебя; дальше – что? Свалишь, допрыгаешь до китайцев, например. И что ты у них думаешь найти? Там же – как у нас, только еще больше трансформаторных бомб разъебалось.

– Значит, дальше двину, на запад.

– Какой запад?! Ты совсем что ли отъехал?! Гера, это даже если и было когда-то, то давно изошло синим пламенем. Только дурачки разные друг другу пересказывают.

– Шура, ты зарядил – как наши пропагандоны. Тепло тебе в этом – сиди. А я на эту вашу традиционную ебанину смотреть уже не могу. Всё вылеплено из войны, но про войну – не смей! Ни кто начал, ни кто выиграл, ни что с кем стало… Где остальная страна? Сколько у нас еще консервов в хранилище? Сколько бензина?

– На наш век – хватит, – отозвался Вагель.

Герман не слушал.

– Людей – раз за разом – бросают на убой в экспедиции через Трансформаторные поля. Рыщут по подъездам конституционщики. Медведей этих, пацанов-партизан, малолеток каких-то – всех в кашу! Под аплодисменты! А сверху над всем этим – вранье-вранье-вранье толстым слоем! Жизнь должна быть не такой, Шура. А такая – не жизнь.

– Да перестань ты, – поморщился Вагель. – А какая жизнь еще? Ты думаешь, у нас тут Трансформаторные поля и сопли вместо консервов, а там – рыба, дичь неядовитая, человек человеку товарищ и брат? Везде всё одно и то же, Гера. А кто говорит, что это не так, – те просто хотят тебя наебать. Человек – такая скотина… Никаких сюрпризов, давно надо привыкнуть.

– Вам эту гуманитарную концепцию – вместе с довольствием выдают? Слушай, я пришел к тебе не слушать эту херобору в дцатый раз. Если можешь помочь – буду по гроб жизни тебе обязан. Нет – ну, значит, нет.

– Да не кипятись ты. Кем работаешь сейчас?

– Сторожу ЦРУ.

– Блять! Давай без этого названия, а? Я каждый раз подпрыгиваю.

– Давай.

Вагель замолчал; видимо, расстреляв все заготовленные аргументы.

– Ты, конечно, проблемный пассажир, хоть и внук академика… Обещать – не могу. Но давай я пошукаю у наших, а? Паек у нас всяко лучше, чем на твоей «начальственной» должности.

– Шура, ты думаешь, я пришел к тебе за паек вербоваться, что ли?

– Нужен ты мне! Вербовать тебя еще… Устроить тебя, балбеса, думаю. Ты хоть слышал, что вернувшиеся говорят? Про поедание?

– Кому говорят, тебе? Конституционщикам?

– Ох, Гера, – закрыл глаза Вагель; кажется, он был в самом деле расстроен. – Если ты совсем ебанат и хочешь самоубиться, уходить надо не через меня, а морем, в сторону Японии. Что с Китаем – неизвестно, а Япония вроде осталась.

– Не доказано, – заспорил Герман. – Я не слышал, чтобы хоть кто-то доплыл. А «японская» партизанщина – вся местная.

– Да нет давно никакой партизанщины…

Вагель встал и прошел к турнику. Ловко подпрыгнул, уцепился за перекладину и начал резво подтягиваться.

– Ладно. Хрен тебя свернешь, я понял. От меня конкретно – чего надо?

Как и договаривались, в полдевятого вечера Герман стоял во дворе дома на перекрестке Промысловой и Советской Армии.