Божественные проповеди - Анастасия Князь Страница 96

– Они всё одно ко мне как к повитухе ходили, чтоб дитё нежеланное скинуть, – заговорила она всё же. – Вот и подумалось: чего добру пропадать? И так и так умертвить придётся, пусть хоть с пользой. А ежели получится? И получилось. – Торжествующей, гордой улыбкой озарилось лицо её. – К первой милый сердцу посватался, прикипел, как приворожённый. Вторая наследство от преставившегося муженька получила. Третья – соперницу извела. За ними, про чудеса прознав, и остальные бабы потянулись. Каждая для себя просила: кто любви, кто богатства, кто мести. За кровь младенцев боги всё давали.

– Да по тебе, душегубица, костёр плачет…

Скиталец казался удивлённым: даже его поразила столь мелочная жестокость.

– Я никого не убивала! – зарычала вдруг Дарья, силясь вырваться. – Каждая сама за себя просила! Я лишь травы и отвары давала, чтоб скинули или во сне дитё ушло, без мук. Но я никого не убивала!

– Да? А Прасковья как же? Кто её отравил? Вы что же, намеренно брюхатились, чтоб дары от богов получать?! А ежели не выходило, что тогда? По соседкам шли?!

Дарья молчала, прикусила язык. А Пичужка окинул взглядом остальных баб, ища ту, что глаза спрячет или краской зальётся. И нашёл такую: пухлую кудрявую соседку Груню с красивым, но злым лицом – она стояла, опустив взор, и до крови кусала губы. Ведь сказала Дарья: кто любви, а кто мести просил. Не поделили бабы мужика – другую выбрал, – вот и решила она от соперницы через дитя её избавиться.

Но Дарья подругу не выдала, чем разозлила Скитальца ещё сильней.

– Рассказывай, сука, всё равно тебя вздёрнут!

– Ничего я тебе не скажу больше, – прошипела она, и глаза её зажглись недобрым огнём. – И никто не накажет меня, потому что доказательств у тебя нет. Нас больше, каждая здесь за меня вступится и поведает, как ты ко мне в дом ворвался, избил меня и за волосы оттаскал. Просто так, потому что надо обвинить кого! Ты ведь не справился, не нашёл нечистого, что деревню губит! Мы все свои, здесь мужья наши, отцы и матери. А ты и паскудыш твой – чужие! Да ещё и проклятый к тому же. Так кому из нас поверят?

Глаза Скитальца распахнулись шире. А затем он сощурился, и черты лица исказились, утратив человечность. Звериным стал взор, бешеным, когда схватил он Дарью крепче и таки поволок за волосы из избы. Пичужка попытался путь ему преградить, но Скиталец просто отпихнул его в сторону, впечатав в стену. Бабы подняли визг, кричали ему вслед:

– Что вы делаете?!

– Вы не посмеете!

– Остановите его кто-нибудь!

– Прекратите!

Но Скиталец не слушал ни их, ни вопли Дарьи. Она пыталась на ноги подняться, рвалась, царапалась. А он тащил её силком, волочил нагую по земле, стирая кожу на бёдрах в кровь, да так быстро шёл, что она на своих двоих и не удержалась бы. Пичужка догнал их, когда уже со двора вышли. Вцепился наставнику в плащ, крикнул:

– Да стой же ты!

Но тот пнул его под дых. Пичужка от боли и перехваченного дыхания пополам согнулся, на колени рухнул. Пока откашляться пытался, Скиталец уже дальше Дарью оттащил.

На крики её начали сбегаться соседи. Сперва просто из окон выглядывали, затем двери открывать стали, а там уж и с подворий на улицу вывалились. Люди негодовали, охали и причитали, но никто не посмел вмешаться, только следовали за Скитальцем тенями, держась у заборов. А тот приволок Дарью к дому старосты, на главную площадь. Агафия даже звать не пришлось: сами они с женой за порог выглянули на крики дочери. А как увидали расправу над ней, оба посерели от ужаса. Авдотья первая в себя пришла и кинулась на Скитальца с воем, точно кикимора.

– Пусти, пусти, проклятый, не дам тронуть и позорить!

Она в него как ворона вцепилась: колотила, царапала, рвала плащ, силясь отбить дочь. И тот, взревев, швырнул Дарью прямо ей в руки. Обе на колени упали, мать дочку к груди прижала. Гладила по спутанным волосам, в шаль со своих плеч укутала, утирала со щёк её злые слёзы. Агафий сделал к ним несколько нерешительных шагов и остановился, уставился растерянно, с приоткрытым ртом на Скитальца.

– К-как же это?.. – пролепетал он едва слышно. – 3-за что?..

– Вот он, ваш душегуб! – закричал Скиталец, окидывая взглядом и остальных собравшихся, что всё ближе и ближе к сваре подбирались. – Она баб и младенцев травила! Она и стайка подружек её, вешницами они себя прозвали. Ведьмы как есть, богам в жертву детей ваших и своих приносили. Каждая, кто в чёрном и белом ходила, каждая из них виновна!

– Ложь! – завопила Дарья в ответ. – На меня чужие грехи повесить хочешь! Никого я не тронула! Да и какая баба дитя собственное удавить решится?!

– Лгунья!

– Все на деревне знают, что ты меня невзлюбил! Потому и сделал меня виноватой. В дом ворвался, силой из постели выволок! Нелюдь!

– Лживая сука, а беленой тоже я тебя обмазал?! И спорыньёй Прасковью накормил, чтоб скинула, тоже я?!

– Никаких доказательств у тебя нет!

– Дети ваши мёртвые – вот моё доказательство! И дом твой, травами увешанный, тоже.

– Что же ты молчишь? – накинулась Авдотья на мужа. – Почему позволяешь дочь свою унижать и позорить?! Выгони его взашей, видно же, что чудовище это вконец разум потеряло!

Агафий стоял ни жив ни мёртв, бледный, как похоронный саван. Потерянный взгляд его метался с дочери и жены на Скитальца и людей, что вокруг собрались. Соседи ведь тоже расправы требовали над тем, кто деток их сгубил. Но чтоб это Дарья была, кровь родная?.. Как мог он поверить в это и своих обвинить?.. Агафий шевелил ртом, не в силах произнести ничего, только кряхтел иногда и экал. И чем дольше он молчал, не в силах принять решение, тем пуще свирепел Скиталец.

– Да сделай ты уже хоть что-то, старый чёрт! Или я сам их казню.

Агафий вскинул на него испуганный, дикий взгляд. И Скиталец, зарычав, обнажил меч, занёс его над Дарьей. Авдотья завизжала, прижала дочь крепче к сердцу, закрыла собой. Но сталь звякнула о сталь, и клинок Скитальца отскочил, налетев на меч Пичужки. Удар сильным вышел, отдача в кисть ушла, пробудив в той ноющую боль. Пичужка удержал оружие, глядя прямо в глаза наставнику, и тот отступил, растерянный. Но лишь миг то продлилось, затем вновь одолел его гнев.

– Ты что творишь, сопляк?!

– Не дам тебе людей убивать! Сам говорил: не наше это дело, душегубов казнить. Пусть люди