Божественные проповеди - Анастасия Князь Страница 92

С того дня, вняв наставнику, Пичужка старался не покидать горницу, когда к Прасковье гости приходили. Или, если уж совсем невмоготу становилось, сбегал во двор и прятался в подсолнухах под окнами, подслушивая разговоры. Благо девки захаживали к Прасковье, только когда хозяина не было дома, оттого и пустовал двор. Совесть мучила Пичужку лишь в первые пару дней, затем привык. Поскольку понятия не имел, чего искать, запоминать старался всё. И к концу месяца, казалось, каждую собаку на деревне по имени и заслугам знал: бабьи сплетни никого не щадили.

Тогда-то и познакомился он с Алеськой – молодой красавицей с карамельно-русой косой и завитушками у лба. Глаза у ней были светло-карие, большие и яркие, а чуть тронутое загаром лицо осыпали веснушки и украшал румянец. И вся она казалась такой тёплой и солнечной, словно цветочный мёд. Ей лет шестнадцать было, а уже носила она белое с чёрным, будто в трауре пребывала по погибшему младенцу. Однако ещё до первого визита её к Прасковье знал Пичужка, что девчонка эта не замужем и лишь давеча сватались к ней из соседних сёл. Да отказала всем: искала того, к кому сердце ляжет.

– Дура ты, Алеська, – говаривали её подруги. – Мужика не по лицу и нраву выбирать надо, а по хозяйству, что у него за спиной. И рукам, чтоб в мозолях были.

– А мне нрав дороже хозяйства, – отвечала она, глаза потупив. – И верю, что его по глазам прочесть можно.

– Вот так выскочишь за красавца, а он пить начнёт. Быстро краса спадёт, как листва по осени. А там и твоя вскоре, коли колотить станет.

– Или по другим бабам пойдёт, что ещё молодей и краше.

– Да уж лучше по бабам, чем по мужикам с горилкой.

Девки смеялись, а Алеська опускала очи в пол, не спорила и не соглашалась да украдкой на Пичужку поглядывала.

Тот тоже на неё засматривался: смущался, робел, краской заливался, если кто замечал его или её взгляды. Со стыда готов был сгореть от острот и расспросов, есть ли у него невестушка в каком селе али в их подыскивает. А всё одно – глаз отвести от красавицы не мог. Алеська отвечала ему тем же. Придя к Прасковье, всегда справлялась о нём, ежели сама не застала. Приносила угощения: ватрушки с творогом, баранки, хворост медовый. Сама робела, первой заговорить не смела, но улыбалась и румянилась, ежели шептал ей кто, что посматривает на неё Скитальцев выученик. Но дальше этих взглядов да скрытой заботы, когда предлагала Алеська позвать Пичужку к обеду или вынести ему во двор пирожки с бабьего стола, ничего меж ними не было.

Так и минуло два с лишним месяца. Хозяин Пичужке в сенях лавку под постель выделил – благо весна тёплой выдалась, да и терпимей он к холоду стал, как обратился. Но спал отныне плохо: и до того сон его чутким был и тревожным, а с Проклятьем и вовсе непривычен к нему стал. И пришло понимание, почему Скиталец дремал столь редко: лишь после тяжёлого боя, коль много крови потерял.

Но в ту ночь Пичужке совсем маетно было: ворочался, вертелся ужом на колючей соломенной подстилке, и казалось, каждая собака на селе воем и лаем разбудить желает. Тогда-то он и услышал шорохи да глухой грохот в горнице, словно кто-то горшки двигает. Вскочил тут же. Хотел было меч взять, но побоялся напугать хозяев, если это кто их них за водой из покоев вышел, и захватил лишь охотничий нож. Обуваться и то не стал, без стука ворвался, надеясь застать нарушителя покоя врасплох.

Но то оказалась Прасковья. В одной ночной рубахе, с растрёпанной косой, она слепо шарила по полкам, словно искала что-то в темноте. Пичужке почудилось, она тихо плачет.

– Что ты ищешь? – позвал он.

– Ножи найти не могу. Всё такое незнакомое… Светло слишком.

У Пичужки мурашки побежали по коже. Ночь хоть и лунная нынче, а всё же в горнице мрак, одни тени сплошные, лучину никто не запалил. Что-то не так.

Прасковья обернулась к нему: лицо опухшее, будто не один час рыдала. Губы опущены в страдальческой мине. А глаза большие, чёрные, зрачки всю радужку заняли.

Увидев охотничий нож в руках Пичужки, она улыбнулась нервно и кинулась к нему.

– Дай! Он нужен мне!

Но Пичужка увернулся, руку в сторону отвёл, не дал отнять. И тут Прасковья словно умом помутилась. Взгляд обезумел, полыхнул, черты исказились от животной ярости. Зарычав, она бросилась на него, вцепилась в руку, оцарапала до крови, когда он вырваться решил. Не ожидавший такого, Пичужка выронил оружие, и Прасковья подхватила его. Сорвала ножны, развернула остриём к себе и нацелилась в округлый живот.

Пичужка успел за руку её поймать. Попытался отвести в сторону, но Прасковья воспротивилась, задёргалась и вдруг завопила истошно, срывая от истерики голос:

– Пусти! Я должна его вырезать, вырезать! Не мой это ребёнок!

Она рыдала, брыкалась, выворачивала кисть, рискуя сломать или вывихнуть. Слёзы по щекам градом катились. На крики прибежал испуганный муж. Увидев, что творится, схватил Прасковью в охапку. Но она и ему бой дала: пнула в колено, оцарапала щёку свободной рукой, затылком по подбородку вдарила. Вдвоём едва удержать смогли, так рьяно рвалась она и всё силилась ножом дотянуться.

И кричала, вопила, стенала, будто они её наживую резали:

– Дайте убить его, дайте! Я должна его спасти!

Уже и со двора послышались крики: проснулись, переполошились соседи. Завыли опять неспящие собаки. В дверь избы кто-то застучал. Сначала с тревогой и вопросами, но поскольку не мог никто ответить, последовали брань, споры и окрики. А затем дверь просто выбили одним сильным пинком. Скиталец ворвался в горницу, держа наготове меч. Глаза его сияли углями во тьме, когда опалил он собравшихся цепким взглядом.

Пичужка крикнул:

– Она умом тронулась, хочет ребёнка убить!

И тот убрал меч, рванул обратно. Вернулся через считаные удары сердца с полным ведром. И, подойдя к Прасковье, окатил всех троих ледяной водой. Та задохнулась, охнула, замерла с раскрытым ртом. Пичужка разжал её сведённые судорогой пальцы, забрал нож и отшвырнул подальше, под лавку: потом заберёт. Прасковья ещё постояла немного, хлопая глазами. И вдруг обмякла и зарыдала, спрятав лицо в ладонях.

Скиталец схватил её за плечи, тряхнул так, что зубы щёлкнули, заставил на