Божественные проповеди - Анастасия Князь Страница 72

Очнулся он, когда небо совсем уж посветлело. Судя по палому ельнику и мёртвым соснам вокруг, всё в том же лесу, но в другом месте: у реки, куда более спокойной и мелкой, чем та, что встречалась им ранее. Голова гудела тупой пульсирующей болью, желудок отзывался тошнотой на любое движение. Но и без этого его мутило, словно укачало в телеге. Шея ныла от неудобного положения. Пичужка попытался оглядеться, поровней сесть и вдруг понял, что накрепко привязан к дереву. Тугие жгуты стягивали кисти, ступни да ещё и обмотали тело, прижав руки к бокам, а его самого – к смолистой ели.

Испугаться бы, но наставник сидел перед ним у висящего на огне котелка и помешивал пахучее варево. Запахи в нём переплетались, и Пичужка не сразу разобрал, что же такое знакомое, медовое с горечью, цепляет память, выделяясь среди прочих трав. Чёрт нашёлся тут же, поодаль, посаженный на тонкую железную цепь, которая была обмотана вокруг шеи. Конец её цеплялся за вбитый в землю колышек, и чёрт расхаживал возле него, точно пёс на привязи.

Пичужка с трудом мог задерживать взгляд на чём-то одном подолгу: мутнел взор, уплывал, подкатывала к горлу тошнота вместе с болью. Скиталец заметил, что он в себя пришёл, снял котелок с огня. Зачерпнул варево деревянной миской.

– Очнулся.

– Почему я связан?..

Пичужка сам себя едва слышал: из горла вырывался скорее глухой, сиплый свист, чем связная речь. Пить хотелось нестерпимо, зев саднило от сухости. Живот скребло от голода.

Но Скиталец разобрал, о чём он спрашивал, пояснил:

– Чтоб не дёргался.

– Зачем мне?..

Договорить не сумел: наставник подошёл к нему, держа на ладони деревянную миску. Вблизи Пичужка наконец разглядел, что в ней: тёмно-зелёная кашица, от которой горько несло цветочным духом. Теперь он вспомнил, что за медовый, тягуче приторный запах показался ему таким знакомым: дурман-трава. И эту кашицу, сваренную из цветов дурмана, Скиталец размазал зачем-то по его лбу и щекам. Пичужка противиться пытался, но тот жёстко схватил его пальцами за подбородок, сжал до боли и не дал вывернуться. Зачерпнул ещё каши кончиком ножа и потянулся к его затылку. Кожу головы обожгло сначала, а затем защипало.

Видать, там рана была и Скиталец нанёс смесь прямо на неё.

– Что ты делаешь? – От негодования и злости, которая пришла в ответ на боль, у Пичужки новые силы появились и голос прорезался. – Зачем?!

– Надо так. Для общего блага.

– Чьего блага?..

Пичужка не поверил в сказанное и в толк взять не мог, о чём речь. Но затем отозвалась память и подняла из чертогов давний разговор и страх, звучавший в словах отца Радима.

Грудь тут же сдавила стынь – лишь теперь испугался он по-настоящему, до перехваченных спазмом лёгких, не дающим дышать. Ни тогда, ни сейчас не понимал он, как хочет Скиталец воплотить страшный замысел в жизнь. Оттого и забыл, отпустил, ибо поверил наивно, что не придумал он способа и решил всё случаю доверить. Само оно как-нибудь сложится, от тяжёлой доли.

Но то ли устал ждать, то ли с самого начала всё так и планировал.

Пичужка вяло забился в путах, превозмогая боль и слабость. И чем сильнее рвался, тем ощутимей становилась тошнота и мышцы сводило, сковывало. Уже и пятна цветные перед глазами мелькали: расплывалась еловая зелень, будто водой размытая. И тени шевелились с шорохом, и река журчала со смехом, долетающим сюда точно эхо.

– Я не хочу! Пусти меня!

Окончив, Скиталец отошёл от него, вернулся к костру. Отложил миску и подобрал с земли палку. Сунул её в огонь, дожидаясь, пока разгорится, пожрёт пламя сырое дерево. Всё неторопливо делал и отвечал неспешно, отстранённо.

– Никто не хочет. Думаешь, я для себя такой жизни хотел?

А всё равно слышал Пичужка гнев в голосе наставника и видел, как пляшут оранжевые языки по его рукаву, ластятся, змеятся… Тряхнул головой, и исчез морок.

– Тебя же не насильно обратили, – упорствовал он, наивно надеясь отговорить ещё.

– Всё одно – против воли.

– Не каждый может проклятым стать.

Пичужка уже скулил. Он окончательно выбился из сил: недолгая бессмысленная борьба оставила сущие крохи, а злость и их выжгла.

Теперь уж не только нутро мутило, но и перед глазами помутилось всё. В сон потянуло, отяжелели веки. На одной силе воли держался, но ощущал себя так, будто путы кошмара разорвать пытается. Получается вроде, да дрёма назад утягивает. Разум – болотная топь.

– Я говорил тебе: Проклятье у каждого в крови.

– Но не каждый же обращается! – Он сглотнул вязкую, осевшую комом в горле слюну. – У меня не получится… Столько боли уже вытерпел… Если б мог, давно бы уже…

– Так докажи мне, что я ошибаюсь.

В его словах звучал явный вызов. Но к чему, на что он его подбивал?! А если он неразумным зверем обратится, волколаком или кикиморой, что никак умереть не может?! Что тогда наставник его станет делать?

Но ответ Пичужка и так знал, потому и не стал спрашивать: убьёт не раздумывая. А значит, всего два пути у него: либо смерть, либо Проклятье под контроль взять. Разум сохранить. Забытья он сейчас сильней боли боялся. Боль вытерпит, к ней привыкаешь, устаёшь бояться её. Человеком бы остаться.

Сейчас он больше всего на свете этого желал.

Пересохшие губы онемели. Не слушались более и веки. Ведомый мыслями, он провалился в дурман, навеянный травами и изнеможением.

Скиталец поднялся, подошёл к мечущемуся на цепи чёрту, сжимая в руках подожжённую палку. Поймал нечистого за загривок и впечатал мордой в землю. Чёрт задёргался, заскулил, завопил по-заячьи тонким голоском.

Скиталец не поморщился даже.

– Речью владеешь, значит, и разумом, – отрезал он, будто в обмане уличил. – Всё понимаешь, что говорю.

– Зачем тебе я?! – захныкал чёрт. – Ты его дурманом измазал, он и без меня бредить скоро начнёт. И видеть то, чего в помине нет!

– А ты сделаешь так, чтобы он видел то, что я скажу. То, что для дела нужно.

– Помилуй! Да как?! Всё равно ж не поверит! Тобою научен!

– А для того дурман и нужен. Он разум откроет, ты – проникнешь. Достань воспоминания, страхи, всю боль душевную. Воскреси, наружу вытяни. Сделай так, чтоб поверил.

– Не хочу! Всё равно убьёшь!

– Убью. Но не сразу. В том и суть.

И он прижал горящий конец палки между лопаток чёрта. Тот завыл от боли, задёргался, завизжал. Потянуло палёной свиной кожей. И только когда чёрт охрип и устал стенать, Скиталец убрал палку и вкрадчиво молвил:

– Чем скорее управимся, тем скорее