Красная Грива - Лана Фурман Страница 25

— Я его в молодости всего пару раз надела, на самые особые случаи. А гляди-ка — как новое! Тебе оно прямо впору будет!

— Бабуль, да я бы такое каждый день носила! Оно чудесное! — восторг мой абсолютно искренен.

— А мы ещё к празднику венки сплетём из самых красивых полевых цветов! Чтобы все поглядели, какая у меня внучка красавица выросла! — её глаза сияют от гордости.

Но тут же моё настроение меркнет, будто тучка закрыла солнце. Я вспоминаю про её обидчиков. Бабушка сразу замечает эту перемену.

— Думаешь про Матвея этого? — угадывает она мягко. — Не переживай, душа моя. На Купалу все распри забывать нужно — таков закон. Духам нужно показать, что мы едины, что в наших сердцах светло. Петровна с сыном это тоже знают, как бы они к нам ни относились. — Она гладит меня по плечу, и в её прикосновении столько тепла и уверенности, что тревога понемногу отступает. — На, примеришь?

Она протягивает мне платье. Я бережно принимаю его, ощущая тонкую ткань под пальцами, и пулей несусь в дом — примерять свой новый, самый неожиданный и прекрасный наряд.

Глава 10. Последние слова

«Говорят, мак — дитя двух начал: алая искра Сварога, упавшая с небес, и тёплое лоно Матери-Земли, что приняла её. В его огненном лепестке — сила творца, а в чёрной сердцевине — тайна плодородия. Он горит, но не сжигает, напоминая о союзе, что рождает жизнь из разрушения.»

Из дневника Ярославы

Примерив платье, замираю перед зеркалом: собранные волосы, чуть подведённые глаза и это воздушное белое платье. И тут же в голове отзывается знакомый голос:

— Прекрасный наряд. Нужно придумать, как мне пойти на праздник с тобой. Не веселилась уже сотню лет!

— Я придумаю, как взять тебя с собой незаметно, — шепчу в ответ, уже перебирая в голове варианты.

На кухне бабушка замирает с восхищенным взглядом:

— Ой, ну прямо невеста! Хоть сейчас под венец!

— Ну, ба-а-абушка, — закатываю глаза, но внутри расплываюсь от её восторга.

— Ой, а вон и Вероничка бежит! — бабушка выглядывает в окно.

Наклоняюсь посмотреть. Ника стремительно влетает в калитку, и через мгновение её весёлое лицо появляется в дверях.

— Ого! Ты чего это такая нарядная посреди дня? — её карие глаза округляются от любопытства.

— Это бабушкин подарок. Мы идём на Ивана Купалу. И ты с нами.

— Иван Купала? — ахает Ника. — Точно! Папа вчера говорил, что в этом году будет что-то грандиозное!

— Ну, не грандиозное, — мягко поправляет бабушка. — Просто местные, включая меня, решили, что пора возвращать в деревню старые добрые порядки. Ритуалы и традиции — это дань уважения нашим предкам и Земле. Так что, если вы обе придёте, я лично буду очень рада.

— Если я найду такое же красивое платье, то точно пойду! — Ника указывает на мой наряд. — Кстати, о нашей деревне… — её тон вдруг становится неуверенным, и она мельком поглядывает на меня. — Я бы хотела сходить на кладбище. К бабушке… на могилку. Можно, Саша со мной пойдёт?

Странно, но этот вопрос Ника адресует почему-то бабушке, а не мне.

— Дело это хорошее, благое, девочки. Сходите, — отвечает бабушка, но её взгляд на мне задерживается дольше обычного, будто она что-то проверяет или ждёт моей реакции.

— Ну… хорошо, — соглашаюсь я. — Я сейчас переоденусь, и пойдём.

Возвращаясь в комнату, успеваю уловить их приглушённые голоса. Странно видеть, как они осторожно перешёптываются, словно скрывая от меня какой-то секрет. Скинув платье и натянув привычные шорты и футболку, шепчу в пустоту:

— Они что-то скрывают от меня? Почему так странно себя ведут?

Дара тут же материализуется у двери, прислушиваясь. Она хмурится и уже открывает рот, чтобы ответить, но я прикладываю палец к губам. Она растворяется и её голос звучит у меня в голове:

— Они говорят о мёртвых. О бабушке Ники. И… о тебе.

Сердце ёкает. Если они сейчас начнут обсуждать мои «способности», разговор неминуемо выйдет на Дару. Нужно уводить Нику, пока она не проговорилась, что мы уже нашли куклу. Почти выбегаю из комнаты, на ходу закидывая за плечо рюкзак с его тайным содержимым.

— Идёшь? — бросаю Нике, наспех зашнуровывая кроссовки.

— Конечно!

Боковым зрением замечаю, как бабушка хмурится. Не могу понять — из-за чего именно. И пока она не начала задавать вопросы, я разворачиваюсь к двери, хватаю Нику за руку и почти бегу через порог, лишь мельком оглядываясь, следует ли она за мной.

И только когда мы выходим на дорогу, а в лицо бьет ветер, унося с собой тревожные мысли, я наконец сбавляю шаг. И едва тело расслабляется, в образовавшуюся пустоту врывается голос Дары:

— Она что-то заподозрила… Пожалуйста, постарайся уберечь меня хотя бы до праздника. — Её голос звучит непривычно тонко, почти хрупко.

Главная улица встречает нас палящим солнцем.

— Так что там с Дарой? — нарушает молчание Ника, сбивая кедами сухую ветку с дороги. — Твоя бабушка в курсе насчёт куклы?

Внутри всё на мгновение обрывается. Почему я так беспокоюсь о судьбе этого странного существа?

— Я ещё не успела ей сказать. Её дома не было, а потом она пришла и подарила мне платье… так что не до того было, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А… ясно. А где сейчас кукла?

— Прячу пока. Думаю, сегодня вечером во всём разберёмся, — натягиваю улыбку, чувствуя, как она получается кривой. — А ты зачем меня вытянула-то? Да ещё на кладбище…

Ника начинает нервно теребить пальцы и опускает глаза.

— Я просто думала… — она затягивает паузу, пряча руки в карманы ветровки. — Ну, твоя же бабушка может с мёртвыми говорить… а ты… ну, её внучка. Наследница, — проговаривает она быстро, словно боится передумать.

Горячая волна гнева подкатывает к горлу. Меня используют — как ключ, как инструмент, который одолжили.

— И ты думаешь, я смогу поговорить с твоей бабушкой? — голос срывается ниже, в нём слышится незнакомая мне самой сталь. Мы останавливаемся посреди дороги, между маленьким магазинчиком и выцветшим серым забором дома. — Если бы я умела, я бы тебе сказала. Сразу.

— Прости, это не просто, ну… Я не хотела идти одна. Спрашивала у твоей бабушки, можно ли тебе пойти в такое… место. Понимаешь? — её голос дрожит.

— В такое, где мог бы «проявиться мой дар»? — я вкладываю в эти слова всю накопившуюся горечь, и они звучат как пощёчина. — Мне неприятно, что вы решаете за моей спиной, что я