Божественные проповеди - Анастасия Князь Страница 13

Поклонившись танцующим несколько раз, под улюлюканье, смех, хлопки и крики юноша замахнулся и бросил головешку под ноги чучела. Огонь занялся. В считаные мгновения он обхватил Морену в объятия, юбкой обвившись вокруг её стана. Пламя поднялось в ночное небо, окрасило его зарёй. Ряженого Ярило приняли в круг, и хоровод пустился в новую пляску вокруг костра. Морена плакала ледяными слезами, спал с головы её венец. А людская радость множилась, напитываясь верой в светлое будущее.

Ирис смотрела, как огонь пожирает чучело Морены, и пламя плясало в её глазах. Но когда она заговорила, Морен понял, что ошибся: девочка наблюдала не за костром, а за людьми, что смеялись и веселились вдали от неё.

– Отец хочет поскорее выдать нас замуж, – молвила она с горечью. – Считает, что за мужским плечом спокойней будет. Мол, защитят нас мужья, коли по любви выйдем. Да только как тут друга найти, если тебя всю жизнь в тереме прячут, как узницу?

Морен внимательно глянул на неё, пытаясь прочесть затаённые мысли и раздумывая, какое будущее может её ожидать? Миловидная, но далеко не красавица. Ресницы и брови светлые – от отца, – а глаза в полутьме казались карими, как у матери. В неё же пошла она чертами лица и фигурой. Высокая, ростом на все восемнадцать потянет.

Непросто будет столь рослой и нескладной девушке жениха найти.

– А ты сама-то замуж хочешь?

– Нет. Я хочу стать как вы.

Морен так опешил, что даже слов найти не сумел. Это что, какая-то шутка?..

Раздались крики. Сначала зов о помощи никто не разобрал: тот затерялся в шуме и гвалте, утоп в нём, как песок в реке. Но голоса тронули Морена за внутренние нити, пробудив тревожный колокольчик. Он вслушался, надеясь, что те станут громче. Крики поднявших тревогу ещё долго растворялись в общем гуле, но в конце концов поглотили его, перекрыв собой музыку. Страх звучал в этих голосах. И тут до них донеслось отчётливое и ясное:

– Пожар!

Пляски прекратились, люди заозирались. То один, то другой оборачивались на гвалт, силясь осознать, что же случилось. Смех затих, музыка оборвалась, и ничто более не заглушало тревожные, звенящие от паники голоса. Те, кто сумел разобраться, указывали в одну и ту же сторону. Морен и Ирис обернулись вслед за другими и тоже увидели зарево на тёмном ночном небе. Морен ещё и сообразить не успел, что там могло гореть, как Ирис вскрикнула:

– Там мой дом!

И тут же вскочила и сорвалась с места. Морен бросился за ней, но она неслась, как заяц по равнине, шустро огибая бегущих на пожар людей. Одни пятки сверкали, да шубёнка светлым пятном мелькала средь толпы. Морен изо всех сил старался не потерять её из виду и мысленно клял Куцика, так не вовремя улетевшего куда-то. Ирис свернула с дороги, с разбегу перепрыгнула низенькую изгородь, ломанулась через чужой огород, не щадя кустов.

Пролезла сквозь дыру в заборе, пересекла чей-то двор, без зазрения совести распахнула калитку и скользнула в неё. Морен с трудом поспевал и поймал её за руку лишь в тот миг, когда пылающий дом выскочил перед ними из-за очередного поворота.

Ирис так и замерла – дыхание у ней спёрло, то ли от резкого рывка за локоть, то ли от вида родного дома, охваченного огнём. Полыхала крыша. Задняя стена – там, где были печь и кухня, – чернела, давно прогорев. Значит, пожар заметили слишком поздно. Ирис рванулась к дому, но Морен оттащил её назад, и девчонка начала упираться и брыкаться, пыталась вывернуться и пнуть его.

– Пусти, мне надо туда!

– Сдурела?! Сгореть хочешь?!

– Там все мои!

– Пусть сначала потушат! Давно горит и час ранний, твои наверняка выбрались!

Морен хотел сказать что-то ещё, но обомлел, увидев, что из дома выбегают люди. Не чета Серебряных, а мужчины в красных плащах – Охотники, не меньше полудюжины. И, как назло, другие жители Камыша ещё не подоспели – обогнали они их, сократив путь через чужие дворы и огороды. Ирис воспользовалась заминкой и со всей силы зарядила Морену локтем под дых. Тот согнулся от боли, а девчонка вырвалась и порскнула в соседский двор.

– Дурная, – выдохнул Морен и поплёлся за ней, превозмогая боль. – Им только не попадись…

Ирис бежала к задней части забора, где таился знакомый с детства лаз – старая яблоня покорёжила доски корнями. Соседей не оказалось дома, а если б и были – сейчас на всё наплевать. В лаз она не полезла – туда только собака могла протиснуться, – но вскарабкалась на само дерево и перебралась через забор на свой двор. Охотники уже ушли, оставив крыльцо пустым, и она беспрепятственно вбежала в дом через него.

Внутри всё трещало от жара, и комнаты охватило закатное зарево. Из-за дыма предметы казались мутными и расплывчатыми, верх лестницы и вовсе заволокло сизой пеленой: ступеней и тех не разглядеть. Ирис вдохнула полной грудью и тут же закашлялась, пожалела о своей опрометчивости. Но ни дым, ни жар не могли её остановить. Морен нагнал девчонку в тот момент, когда она вбежала в горницу и вскрикнула, отпрянув. Он последовал за ней, да так и замер на пороге.

Отец и мать лежали на полу в луже собственной крови. Ефим с перерезанным горлом пустыми глазами глядел в потолок, а Дарина полулёжа завалилась на его бок и держалась рукой за вспоротый живот. Услышав крик, она повернула голову к Ирис и засипела. Рот её был раскрыт, губы потрескались от жара, на зубах алела кровь. Дочь кинулась к ней, упала на колени, дрожащими руками попыталась зажать рану, но мать оттолкнула её из последних сил.

– Уведите… уведите её, – потребовала она, глядя в глаза Морена.

– Где Астра?! – закричала Ирис.

– Увели… забрали, – выдохнула Дарина, и веки её отяжелели, закрылись насовсем.

Морен выругался. Схватил Ирис за локоть и волоком потащил из дома. Дышать в дыму уже было нечем, даже он кашлял, и каждый вдох резал горло и лёгкие. А Ирис упиралась и кричала:

– Мы не можем, не можем их оставить! Их надо вытащить!

– Мертвы они уже. Не от огня, мечом зарезали. Понимаешь ты или нет?!

– Маму ещё спасти можно!

Она зашлась кашлем, да таким сильным, что едва могла идти. Но Морена осенила другая мысль: сгорят тела в огне, и никто не докажет уж, что убили чету Серебряных, а не сами сгинули в пожаре. Пихнув девчонку в спину и крикнув «Прочь из дому!», он