Божественные проповеди - Анастасия Князь Страница 105

– Ты что делаешь? Зачем себя кусаешь?

– Кровь себе хочу пустить, чтобы стража подумала, что я ранен.

– Резче кусай, – посоветовал Гореслав. – Но даже если кожу прокусишь, крови из руки немного будет.

– А что делать? Зуб выбить у меня тем более сил не хватит.

– А это подойдёт?

Снежа ушла в глубь клетки, покопалась там среди вещей. Вернулась и бросила ему через прутья что-то маленькое, но твёрдое. Ирис поймал и, к удивлению, разглядел у себя в руках простой деревянный гребень. Зубья у того обломались, поэтому сам он в негодность пришёл. Но основа сделана из крепкой осины! Ирис поблагодарил Снежу, не сдерживая восторга, гребень на части разломал. И получившийся острый осколок вонзил себе в запястье.

– Зови стражу, – велел он Гореславу.

И приложил руку ко рту, наполняя его собственной кровью.

– Стража! Я чую кровь! Помогите!

Голос Гореслава был зычным и мощным, так что, несмотря на каменные стены и запертые двери, услышали его тут же. Ирис и нескольких ударов сердца не насчитал, как в темницу ворвался Охотник, бегом преодолевая расстояние до их клеток. Оглядевшись, он увидел, как Ирис зажимает окровавленный рот, и смачно выругался.

– Я слышал какой-то шум, потом кровью запахло, – оправдался Гореслав. – Что происходит?

– Не лезь! – отмахнулся Охотник. – Ты что, язык откусил, паршивец?!

Он не раздумывая отпер клетку и вошёл в неё. Ирис мельком подумал, что Охотник этот дурак: ему следовало на помощь позвать. А затем Ирис бросился на него, ударил головой в живот и к прутьям придавил.

Охотник поперхнулся воздухом от неожиданности и сделать ничего не успел. Но вскоре собрался и приложил Ириса кулаком в спину. Тот прогнулся от боли, едва на колени не упал, но сорвал связку ключей с пояса. И меж прутьев швырнул её Снеже.

– Освободи его!

Охотник понял, что произошло, попытался из клетки выбежать. Но Ирис ударил его сзади в шею и под коленом пнул. Тот зарычал:

– Ах ты! Гадёныш! – и бросился уже на него.

Меж ними завязалась драка, неравная по силе. Связка ключей до клетки Снежи не долетела, но та протиснулась сквозь прутья и поддела её пальчиками, пока Ирис время тянул. Как сумела подтащить к себе, тут же замок отперла, побежала к Гореславу. Но когда в клетку его вошла, охнула от ужаса, оробела. А за спиной раздался крик Охотника:

– На помощь! Пленник сбежал!

И это придало ей смелости. Снежа кинулась к обезображенному Гореславу, первым делом руки ему освободила. А тот рухнул вперёд, насколько позволил ошейник и натянувшаяся цепь, и велел ей:

– Отвернись. Не смотри!

Не зная, послушалась ли Снежа, Гореслав потянулся к глазам. Преодолевая пронзившую тело боль, вытащил гвозди из глазниц. Нестерпимый зуд, пришедший следом, дал знать – затягиваются раны, восстанавливается зрение. Да только раздавались уже шаги многочисленных ног, спешили в темницу и другие стражники. Снежа трясущимися руками пыталась найти нужный ключ и снять с него ошейник.

Ирис тоже услышал крики и топот подоспевших Охотников и понял, что они не успеют. Тот, у которого он ключи отнял, его как раз в живот пнул и на пол толкнул. Одолел. И тогда Ирису пришла в голову дурная, но единственная придумка.

– Гореслав! – позвал он, отплёвываясь от крови. – Отец Радим мёртв!

– Что?.. – одними губами переспросил тот, вскинув голову.

Он ещё не видел, но слышал лучше, чем кто-либо здесь.

– Его сожгли сегодня на площади! За ересь и помощь нечисти! Ты понимаешь? Тебе нет смысла смиренным и послушным быть, никто больше тебя не спасёт, кроме тебя самого!

– А ну замолчи! – велел Охотник и приложил Ириса кулаком по лицу так, что зубы клацнули.

– Прости, я не знаю, какой ключ! – извинилась Снежа, всё ещё перебирая связку.

Но в том уже не было нужды. Гореслав сжал ошейник в пальцах, сдавил, словно мягкий лист, и разорвал вместе с цепью. Скинул оковы, упал на четвереньки и зарычал. Снежа забилась в угол, глаза выпучила. Вбежавшие в темницу Охотники остановились перед клеткой Гореслава, и кто-то вскрикнул, кто-то выругался, кто-то отступил и спиной к стенам да прутьям клеток прижался – но ни один не решился подойти к нему.

Ибо ломались конечности его, выгибалась с хрустом спина, рвалась на глазах кожа, и росло, вытягиваясь и ширясь, тело.

– Не знаешь ты, кого выпустил. – Голос его зычным эхом прокатился по темнице. И звучал он хрипло, с утробным рыком, не по-человечески совсем. – Слава заветам отца Радима следовал. А я им следовать не стану.

Ударили колокола под крышей храма, словно знаменуя беду грядущую. И под этот оглушающий звон и отголоски криков перепуганной стражи Ириса накрыла тёмная тень.

* * *

Морена ещё на площади сковали кандалами, защёлкнув массивные браслеты на запястьях. Серебряные, судя по цвету, значит, заранее подготовились и денег не пожалели. А ещё, прежде чем надеть их, его заставили стянуть перчатки, чтобы металл жёг кожу и причинял боль. Руки ему отвели за спину, меч и нож отняли и забрали с собой, а вот ноги сковывать не стали – возни много. Да Морен и не собирался бежать. Хотели бы убить – перерезали бы горло ещё там, на глазах у народа. Или так же на костёр отправили. Вряд ли кто-то воспротивился бы, а если и да – стража скоро навела бы порядок и заткнула недовольных. Тогда зачем он им живым? Это хотелось выяснить очень сильно. Да и теперь, когда Ирис у них в руках, важнее было попасть внутрь. А там уже придумает, как быть…

Дария он потерял из виду ещё до того, как ступил под свод Золочёного храма. Сбежал, паскуда. Наверняка за наградой, которую посулили Охотникам за голову Скитальца. Морен не его предательству удивлялся, а своей наивности и дурости. И ведь не обманул, скотина, помог им в храм пробраться. Даже быстрее, чем планировали.

Конечно же, никто не повёл пленённого Скитальца по главным коридорам, где мог он попасться на глаза прихожанам и служкам да свещенникам. Морен ждал, что его сразу в темницу посадят и запрут там до суда, и едва поверил, когда несколько лестничных пролётов спустя его привели в жилое крыло. Роспись на стенах и потолке, изображающая святых и их деяния, показалась скромной в сравнении с царским дворцом, но выполнена была столь искусно