Божественные проповеди - Анастасия Князь Страница 101

Он взял со стола колокольчик и позвонил. Распахнулись двери, вошли те же Охотники, что привели сюда Ириса, и архиерей велел им:

– В темницу его. Но не как в прошлый раз! Если хоть один волос упадёт – на себя пеняйте.

Ириса увели, да он и не противился: чувствовал себя потерянным и разбитым, мир вокруг словно краски и чёткость растерял, туманом всё заволокло. Потому, куда вели его, не уловил даже. Снова тёмные коридоры без окон, такие низкие, что Охотникам приходилось наклонять головы. Снова узкие крутые лестницы и пролёты с размазанными полосами света из-под дверей запертых комнат, тянущихся вдоль стен. Храм напоминал многоуровневый лабиринт. Но Ирис замечал лишь отдельные детали, да и то в редкие мгновения, когда сознание наружу толчком вытряхивали, а потом снова в себя уходил. Мысли жрали, но не давали чувств. Остыло всё внутри, даже злости не осталось, один осевший пепел.

Не уберёг он сестру. Не успел. Так какой толк теперь на свободу рваться?

Но смерть страшила сильнее, чем вина, с которой ему ещё предстоит лицом к лицу встретиться, когда в полной мере осознает всё. Пока же лишь прокручивал Ирис в голове обрывки прошедшего разговора и пытался построить цепочку, что ему дальше делать. Да не выходило, обрывалась нить размышлений, выплывали на поверхность клочки воспоминаний и запускали мысль заново, по кругу.

Очнулся он окончательно, только когда в нос ударил премерзкий запах мочи, затхлого сена и гнилых тряпок. Ирис огляделся и понял, что его в самом деле в темницу привели; а ведь до последнего не верил, что может она быть под храмом, да и зачем нужна она Церкви? И пусть зарешечённых клеток, на беглый взгляд, всего ничего было – и десятка не набралось, – всё равно Ирису не по себе стало. И радовало лишь отсутствие в них людей. Охотники втолкнули его в одну из камер, заперли и поспешили убраться прочь. Кажется, они что-то говорили ему, но Ирис прослушал и переспрашивать не стал. Раз не повторили, ответа требуя, то и неважно. Последним долетело до него эхом, как хлопнула тяжёлая дверь и повернулся ключ.

Он огляделся. В темнице было сыро, а свет лился лишь из малых окон, похожих на щели, под самым потолком. Достать до них несложно, да толку чуть – в такие разве что ладонь пролезет. И ни пузыря, ни слюды в них не было, так что даже в погожий весенний день тянуло сквозняком. На каменном полу – тюфяк с торчащим из прорех сеном. Горшок поставили, и на том спасибо.

– Как тебя зовут? – раздался вдруг тонкий голосок из темноты.

Ирис рывком обернулся на него и окостенел, увидев девочку лет шести. Худенькая, грязная, босая да в рваных лохмотьях. Волосы у ней немыты были и всклокочены, но всё равно разглядел Ирис, что седые они до белизны, как у него. И глаза светло-алые, почти розовые. Курносая, брови и ресницы терялись на светлом лице, что делало её почти некрасивой. И взгляд усталый, не по-детски измождённый, как у взрослой. А всё же засиял в нём интерес, когда Ирис ближе подошёл и она разглядеть его сумела.

– Я Ирис. А тебя как звать?

– Снежа. А ты такой же, да? Тебя поэтому заперли, как меня?

Голосок её звучал почти радостно. Она даже на носочках приподнялась, чтобы лучше видеть его.

– Да. Думаю, да. А ты здесь откуда?

– Мамка отдала. Она прачкой работает, в Сосене. У меня братьев пятеро, все младшенькие, двое не говорят ещё. Ей за меня денег заплатили. Она не хотела отдавать сначала, говорила, ей помощница нужна. Но предложили много, а кормить братьев нечем. Да и пообещали ей, что не буду я нуждаться ни в чём, прислужницей при епархии стану.

– Выходит, обманули?

Снежа вздохнула и молвила совсем по-взрослому:

– Обманули…

– Здесь раньше девочку держали, чуть старше тебя. Астрой звали. Ты знала её?

Но Снежа замотала головой.

– Я здесь недели две уже, других детей не видела.

– С тобой хорошо обращаются?

– Да. Холодно только, и воды помыться не дают, но в остальном… Лучше, чем с ним.

– С ним?

Звякнула цепь. Ирис дёрнулся от испуга, выпучил глаза в сторону шума. Может, крыса? До сих пор он уверен был, что они со Снежей одни в темнице, ведь никого не видел и не слышал. Но звон повторился, и охрипший голос позвал:

– Эй! Я слышу тебя. Ты новый кто?

Ирис притиснулся к решётке. Пришлось в правый угол забиться, чтобы разглядеть узника в камере напротив. Ибо прикован он был к стене и сидел на полу в очертаниях чего-то тёмного. Поняв, что пленник в цепи закован, Ирис подался вперёд, прижавшись носом к прутьям. Глаза попривыкли к темноте, и он ахнул, разглядев наконец узника.

Это был крепкий мужчина лет тридцати на вид, но наверняка Ирис не стал бы утверждать. Лицо его заросло щетиной, волосы были коротко, рвано стрижены, одежда превратилась в лохмотья. А руки и шею держали у стены серебряные кандалы, под которыми темнели страшные раны. Грудь чернела от запёкшейся, въевшейся в рубаху крови, да и под ним самим расползалась подёрнутая маслянистой плёнкой лужа. Оковы выжгли ему плоть на руках до белеющих костей и только там остановились, не в силах разрушить их. Шея же покрылась незаживающими язвами, но ошейник был достаточно свободный, поэтому разъело её не так глубоко, как запястья. Но ужасней всего Ирису показались вбитые в глазницы гвозди, лишившие пленника глаз и не дающие восстановить зрение.

Проклятый. Никем иным мужчина быть не мог, ведь зачем иначе его истязать? Да и не причиняло серебро таких мук простому человеку.

Ирис затаил дыхание, горло сдавил спазм. Снежа старалась смотреть туда же, куда и он, но между ней и мужчиной была глухая стена, так что она никак не могла увидеть, что с ним сделали и кто он такой. И Ирис порадовался этому, ибо не сразу нашёл в себе смелость заговорить с узником.

– Я здесь, да… Меня только что посадили.

– За что?

Ирис и сам не знал, что ответить.

– Тут держали девочку, Астру. Ты слышал её?

– Да… к сожалению.

Темницу сковала тишина, у Ириса ком встал в горле. Глаза защипало, и остро захотелось узнать подробности.

– Я её брат, –