Хроники Дерини. Компиляция. Книги 1-15 - Кэтрин Куртц Страница 314

будет готов, они с братом заберут тело отца в убежище, в то самое, о котором поведал епископам Джорем во время канонизации Камбера, и по крайней мере, эта ложь обратится в истину. Элистер Келлен наконец упокоится бок о бок со своим другом Джебедией, а рядом будут лежать принц-младенец Эйдан… и Райс. Все они будут похоронены, хотя бы на время, в тайной часовне михайлинцев, ныне охраняемой магией, где столько лет тому назад и началась вся эта история…

Но то, что было начато тогда, должно быть продолжено. Теперь, когда тело Святого Камбера можно наконец явить его почитателям, найдется дело для небольшой группы Дерини и людей, то самое, чем до недавнего времени занимался Кверон Киневан со своими последователями. Отныне даже Джорем, невзирая на все сомнения и колебания, сможет с открытой душой поддержать их; ибо в эти дни, когда кровавое безумие регентов несло все больше бед народу Гвиннеда и расе Дерини, перед угрозой преследований и полного истребления всей их расы, даже брат Ивейн осознал, сколь важна для всех них была святость Камбера. И пока они с братом будут пытаться вернуть отца к жизни, тайный Орден, созданный ими, станет хранителем сего источника, поддерживая веру народа в то, что Святой Камбер не покинул их, сколько бы регенты ни твердили обратное, и что даже из загробной дали он вовеки пребудет защитником всего Гвиннеда.

Вздохнув, она еще крепче обняла брата и улыбнулась, ощущая, как мятущееся сознание понемногу успокаивается под ее нежным мысленным касанием.

Теперь он вновь стал прежним — невозмутимым, уравновешенным, и готов был принять то будущее, что она предлагала ему. Разум Ивейн и Джорема слился воедино, и оба черпали уверенность из взаимной поддержки… как вдруг на краткое мгновение им почудилось, будто рядом оказался кто-то третий, близкий и родной, кто коснулся их с лаской и любовью — точно чья-то рука потрепала ее по щеке, а его по затылку, то ли в приветствии, то ли в благословении… но это касание было слишком мимолетным, чтобы в него поверить.

И тут же ощущение присутствия исчезло, даже раньше, чем они успели вполне осознать его, и брат с сестрой лишь обменялись взглядами, полными изумления и благоговения. Вместе они поднялись, крепко держась за руки, молча уставились на такое родное и одновременно незнакомое лицо человека в гробу.

Он был с ними, теперь они в этом не сомневались — и не только в том смысле, что мертвые никогда не покидают тех, кто любил их при жизни, хотя бы в воспоминаниях. Нет, не только. Воображение или реальность, иллюзия или ощущение… теперь это не имело значения. Пятнадцать лет назад Камбер и его дети вместе положили начало важнейшим свершениям. Они вместе пережили все эти годы, принося огромные жертвы; и вместе продолжат свои начинания в будущем, насколько хватит сил. Ивейн и Джорем — не последние в этой цепи, а лишь ее начальные звенья. В свою очередь, им суждено стать опорой для тех, кто придет позже, дабы пронести идею мира и порядка над бушующими волнами Хаоса. Новое поколение — Ансель, Райсил, Тиег и, да, даже юный Камлин — вот кто станет воплощать в жизнь мечты Камбера. Им, молодым, — а ведь даже не все они будут Дерини, — целителям, мечтателям, хранителям наследия таких людей как Камбер, принадлежит грядущее. В них — единственная надежда.

За спиной послышались шаги. И когда Ивейн обернулась, чтобы приветствовать тех, кто вошел в часовню, она готова была поклясться, что заметила улыбку на устах своего отца.

Кэтрин Куртц

«Скорбь Гвиннеда»

Пролог

Восславим же людей великих, и отцов наших, что зачали нас[81]

Серебристый магический огонек освещал путь Ивейн Мак-Рори по узкому, вырубленному в скале проходу. Он разгонял мрак впереди, бросая инеистые отблески на уложенные в косу золотистые волосы, но черное платье женщины поглощало остальной свет.

Сегодня поутру настроение у нее было таким же тягостным, как эта тьма вокруг. Она почти не спала с прошлой ночи, после того как они с Джоремом наконец закончили свою работу. Никто кроме них двоих не знал о тайне, сокрытой глубоко в недрах этого михайлинского убежища, которое они некогда называли домом, — двенадцать лет назад, когда отстаивали трон для ныне покойного короля. И знание это они намеревались сохранить любой ценой, — а возможности Ивейн и ее родных были очень велики, как имели в том возможность убедиться регенты нового правителя. И все же Ивейн миновала последний поворот с опаской и чувством смутной неловкости.

Входной проем был залит светом, мерцающим и прохладным, но одно движение руки — и сияние расступилось, подобно занавесу. Ивейн, распахивая дверь, чуть заметно улыбнулась… безрадостно, попросту отмечая, что все в порядке; ибо то, что ожидало ее в крохотной комнатке, одновременно внушало надежду и страх.

— Я здесь, отец, — прошептала она, но подняла глаза лишь когда закрыла за собой дверь. Впервые за эти два дня, с тех пор как они с Джоремом привезли его из монастыря святой Марии, она осталась с ним наедине.

Оборачиваясь, она осенила себя крестным знамением, вновь испытывая душевную боль при виде неподвижного тела в синих одеждах, с головы до пят обернутого в белоснежный саван. Дрожащими руками отогнула ткань, скрывавшую любимое лицо, и аккуратно расправила ее. Но не заплакала. У нее больше не было слез, чтобы плакать.

— Камбер. Камбер Кайрил Мак-Рори. Отец Камбер, Отец.

Ивейн с любовью повторяла эти имена, опускаясь на колени перед мертвецом, прижимая пальцы к губам, чтобы унять дрожь.

О, отец, ты знаешь, что они сделали? Они называли тебя Элистером Келленом все эти двенадцать лет… и десять лет — святым Камбером. А теперь вознамерились опорочить оба этих имени. Они называют тебя предателем и еретиком, набивают свои сундуки, пользуясь властью при нашем юном короле.

Не сводя с отца глаз, она покачала головой, пытаясь утешиться мыслью, что теперь, по крайней мере, ему ни под кого больше не нужно подстраиваться, не нужно пытаться соответствовать чьим-то чаяниям.

Двенадцать лет он носил личину Элистера Келлена, и остатки ее уйдут с ним даже в могилу. Коротко стриженные серебристые волосы были выбриты с тонзурой, как носил его альтер-эго; однако обоим нравилось синее одеяние михайлинцев. Но гладкое, круглое лицо, освещенное теперь лишь магическим огоньком, принадлежало только ему одному.

В смерти он казался куда более суровым, чем при жизни, даже по сравнению с Элистером, и все же