Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон Страница 92

— Огонь! — скомандовал он наконец, и слово это, произнесённое негромко, но отчётливо, потонуло в грохоте тридцати выстрелов, слившихся почти в один сплошной раскат, разорвавший предрассветную тишину долины.

Дмитрий видел, как густой белый дым мгновенно заволок кустарник вокруг стрелков, как передние ряды колонны Такаги дрогнули и стали валиться в воду один за другим, а с дальнего берега донёсся многоголосый крик — не то боли, не то ярости, не то запоздалого понимания того, что переправа, казавшаяся безопасной, обернулась смертельной ловушкой. Вода у брода на глазах темнела, а те воины Такаги, что ещё оставались на ногах, заметались в тесноте, не зная, продолжать ли движение вперёд, под новый залп, или отступать назад, в давку собственных задних рядов.

Стрелки Хатано, не мешкая, принялись за перезарядку — Дмитрий видел, как быстро и слаженно, почти не глядя на собственные руки, они отмеряли порох, забивали пыжи и пули, — но не успели закончить, как со стороны брода донёсся новый шум: несколько десятков вражеских стрелков, выведенных, очевидно, вперёд именно на такой случай, открыли ответный огонь по склону холма, и пули с глухим стуком принялись впиваться в стволы деревьев и взрывать землю совсем близко от того места, где укрывался Дмитрий.

— Пригнитесь, Дзимитори-сан! — крикнул Кэнсиро, дёргая его за рукав, и Дмитрий, вжавшись в землю рядом с юным самураем, впервые в жизни ощутил на собственной шкуре то особое, животное чувство, которое ни один рассказ бывалого воина не способен передать в полной мере, — чувство того, что в эту самую секунду где-то совсем рядом просвистела смерть, предназначавшаяся, быть может, вовсе не тебе, но вполне способная сделать выбор в последний момент.

Далеко внизу, в долине, битва у брода продолжала разгораться: часть войска Такаги, невзирая на потери, всё же продолжала переправу, стремясь как можно скорее выйти на берег и развернуться в боевой порядок, а из-за холма выше по течению — как раз оттуда, куда накануне Сигэнори отправил конный отряд Мацуды, — Дмитрий уже различал далёкий, нарастающий топот копыт, возвещавший, что засада в лесу тоже пришла в движение.

Что произойдёт дальше — прорвётся ли Такаги через смертоносный брод ценой тяжких потерь, или же зажатое между огнём стрелков Хатано и конницей Мацуды войско дрогнет и обратится вспять, — оставалось неведомо в эти первые, оглушительные минуты сражения, и Дмитрий, укрывшись за стволом сосны рядом с Кэнсиро, чувствовал лишь одно: что война, начавшаяся три дня назад в виде далёкой, почти абстрактной вести, привезённой загнанным гонцом, теперь обрела вокруг него вполне осязаемую, грохочущую и пропахшую порохом плоть.

Ответ пришёл быстрее, чем он ожидал. Топот копыт, нараставший из-за дальнего холма, внезапно обернулся протяжным, леденящим кровь боевым кличем, и из леса, что укрывал засаду Мацуды, вырвалась конная лава — не менее полутора сотен всадников, летевших вниз по пологому склону прямо во фланг растянувшейся у переправы колонне Такаги. Дмитрий видел, как передние ряды вражеского войска, и без того смятые огнём стрелков Хатано, при виде несущейся на них конницы окончательно потеряли всякое подобие строя: кто-то бросился бежать обратно к воде, натыкаясь на своих же, ещё не успевших выйти на берег, кто-то, напротив, спешно разворачивал копья навстречу всадникам, но частокол этих копий, наспех сомкнутый в тесноте и панике, оказался слишком редким и слишком нервным, чтобы остановить разогнавшуюся лаву.

Мацуда врубился в эту толпу первым — Дмитрий разглядел его личный сасимоно, алый, с белым кругом посередине, мелькающий в самой гуще схватки, — и следом за военачальником в пролом хлынули остальные всадники, рубя направо и налево, топча упавших, не давая противнику ни мгновения, чтобы опомниться и сомкнуть ряды заново. Крики боли смешались теперь с ржанием лошадей и лязгом стали, и весь этот шум, отражённый от обоих склонов долины, слился в тот особый, безобразный гул сражения, который, как показалось Дмитрию, был совершенно не похож ни на один рассказ о войне, слышанный им прежде, — ни на песни бывалых воинов, ни на хроники, ни на страшные, но всё же далёкие истории из детства. Это было грязно, оглушительно и совершенно, абсолютно не героично, что бы там ни говорили после в донесениях и хрониках.

Хатано, воспользовавшись замешательством противника, дал стрелкам команду на второй залп — на этот раз не по колонне в воде, что успела уже частично рассеяться, а по тем немногим отрядам Такаги, что ещё пытались удержать порядок на дальнем берегу и прикрыть отступление своих. Новый грохот выстрелов покатился по долине, и Дмитрий увидел, как один за другим повалились наземь несколько вражеских знаменосцев, а вслед за ними дрогнули и побежали те, кто ещё мгновение назад пытался сохранить строй.

— Они отступают! — крикнул кто-то из стрелков, не сдержав радостного, почти мальчишеского восторга, но Хатано тут же осадил его резким окриком:

— Рано радоваться! Перезаряжать, живо! Такаги Ёсинага не из тех, кто сдаёт переправу после одной неудачной попытки.

И старый самурай оказался прав: не прошло и десяти минут, как из леса на дальнем берегу показались свежие силы противника — те самые триста стрелков с тэппо, о которых накануне говорил на совете Сигэнори, — и, выстроившись в две шеренги у самой кромки воды, открыли по склону холма плотный, куда более организованный огонь, чем прежде. Пули защёлкали по стволам деревьев вокруг Дмитрия с новой, пугающей частотой, и один из асигару, находившийся всего в нескольких шагах от него, вдруг охнул и повалился навзничь, схватившись за плечо, из-под пальцев его тут же хлынула тёмная кровь.

— Ранен! Оттащите его назад! — скомандовал Хатано, и двое стрелков, оставив на мгновение позиции, поволокли товарища в укрытие за гребнем холма, где раненых уже поджидали лекари Сигэнорри с корпией и целебными травами.

Битва у брода, начавшаяся с такой обнадёживающей внезапности, теперь грозила затянуться в изматывающую перестрелку, в которой обе стороны, укрывшись за естественными преградами местности, обменивались залпами, не в силах ни одна из них добиться решительного перелома. Дмитрий, наблюдая за этим со своего укрытия, невольно вспомнил слова Хатано о переменчивой природе войны, в которой порох уравнивает знатного и простого, — и подумал о том, что, быть может, именно эта перестрелка, вязкая и обоюдоострая, станет прообразом всех будущих сражений на этой земле, когда порох приживётся здесь так же прочно, как прижился у него на