Ледовый Гамбит - Владимир Пайлодзе Страница 67

— Наверняка вся эта их хвалёная скорость, дикие вращения и прыжки в четыре оборота — обычный цирковой трюк, примитивная акробатика без капли эстетики, — пренебрежительно подхватил стоящий рядом канадский одиночник, лениво, с вызовом жуя американскую резинку. — Посмотрим, что запоют их хвалёные сибирские тренеры, когда международные судьи ИСУ начнут безжалостно, с отвращением резать им баллы за полное отсутствие классической, благородной хореографической школы. Против американской и канадской классики у них нет приёма.

Однако, к колоссальному, искреннему удивлению спесивых западных снобов, в морозном Давосе нашлись и те, кто открыто, демонстративно и никого не боясь, поддерживал советскую команду. Немецкие спортсмены из сборной ФРГ, слишком хорошо помня своё недавнее благоговейное восхищение на «Днях Советского Союза» в Дортмунде, при первой же случайной встрече в просторном холле альпийской гостиницы сами, первыми подходили к нам с тёплыми, ободряющими словами, ломая все негласные правила дипломатического бойкота. Западные журналисты тут же защелкали затворами камер, фиксируя эту невероятную картину.

— Владимир, привет! Не обращайте вы вообще никакого внимания на этот заносчивый, трусливый шёпот по углам, — Фреймут Штайн, немецкий фигурист, которого я отлично помнил смотрящим с трибун за нашими открытыми тренировками в дортмундском турне, тепло, по-мужски крепко пожал мне руку. — Вы и ваши девчонки ещё в Германии наглядно, наотмашь показали всей Европе, что на льду возможно абсолютно всё. Мы-то с ребятами суть вашей фантастической школы и физику движений прекрасно поняли. На официальном соревновании мы всей нашей сборной ФРГ будем искренне, от всей души болеть за вас! Разнесите этих самоуверенных, зажравшихся янки в пух и прах, утрите им нос!

Я лишь спокойно, с ледяным и законным превосходством взрослого тренера-аналитика из двадцать первого века улыбнулся Фреймуту в ответ, краем глаза замечая, как вытянулось от злости лицо наблюдавшего за нами из глубины холла Хейза Дженкинса. Пускай американцы и канадцы шепчутся, хорохорятся и надувают щеки, пока у них ещё есть на это законное время. Скоро швейцарский лёд всё расставит по своим местам.

Когда наконец диктор объявил моё имя, я уверенным, хозяйским движением перемахнул через деревянный бортик. На девственно-чистый, слепящий альпийским солнцем лёд Давоса я выходил под плотный, откровенно недоброжелательный и настороженный шёпот судейских трибун ИСУ. Американские фигуристы наперебой переглядывались с едкими, самодовольными ухмылками, предвкушая мой провал на глазах у заокеанских арбитров, а канадский старший тренер демонстративно громко, на весь радиус судейской ложи презрительно заметил:

— Ну-ка, господа, давайте вместе посмотрим, как этот советский выскочка сейчас справится с настоящими, взрослыми и матёрыми соперниками с нашего континента, а не со слабаками из разорённой Европы. Наш Хейз Дженкинс его в порошок сотрёт.

Но едва над замершим, притихшим Давосом тяжело, величественно и грозно взревели первые, бьющие по нервам аккорды Пятой симфонии Чайковского, весь этот внешний, чужой и враждебный мир перестал для меня существовать. Вся наносная шелуха Холодной войны испарилась.

Я начал свою короткую программу с невероятно широких, мощных и размашистых рёберных дуг, ловя титановыми лезвиями идеальное сцепление со льдом. В этих глубоких, скользящих шагах, в суровом наклоне корпуса и безупречной пластике рук крылось то самое обманчивое, звенящее затишье перед настоящей, сокрушительной ледовой бурей, которая должна была в прах разбить всю заносчивую спесь Нового Света.

Первый элемент моей программы — сложнейший, революционный четверной сальхов с резким, агрессивным разворотом на сто восемьдесят градусов прямо перед самым толчком. Я заложил крутой, звенящий заход по нисходящей спирали, на огромной, пугающей скорости хлёстко развернул корпус и мощной стальной пружиной взлетел в прохладный альпийский воздух. Многотысячный зал открытого стадиона «Айсштадион» мгновенно замер, разом прекратив дышать. Время над Давосом словно остановилось.

— Снова четыре полных оборота?! Опять?! — потрясённо прошептал сидевший в первом ряду Карло Фасси, не отрывая судорожного, расширившегося от страха взгляда от траектории моего полёта.

— И с таким глухим, ломаным разворотом перед самым толчком со смены ребра… Боже мой, это же физически невероятно сложно, это граничит с безумием! — ошеломлённо добавил его наставник, хватаясь за поручень.

Я абсолютно чисто, без единого колебания корпуса или касания льда рукой выехал на ход назад и тут же, не давая трибунам опомниться, пошёл на сокрушительный, зубодробительный каскад: четверной тулуп — тройной аксель! Приземлившись после тяжелейшего, плотного тулупа, я в ту же секунду, без малейшей амортизационной паузы и передышки, рванул всем телом вверх для затяжного, прошивающего воздух акселя в три с половиной оборота с переднего хода. Титановые лезвия моих коньков со снайперской точностью резали альпийский лёд.

— Как… как он физически успевает перестроиться? — в полнейшем, парализующем изумлении воскликнул швейцарский арбитр, лихорадочно, дрожащими руками делая пометку в своём блокноте ИСУ.

— Это же принципиально разные техники толчка, разные группы мышц работают на пределе! — испуганно подхватил другой судья, близоруко протирая очки и подаваясь вперёд. — Это невозможно просчитать!

Следом из-под моих коньков с шипением полетело скоростное, ураганное вращение «винт» с тремя молниеносными, хлёсткими сменами анатомических позиций за одну-единственную секунду. Центровка на титановом лезвии была настолько идеальной, хрустальной, а скорость — бешеной, что трибуны Давоса дружно, в один голос ошеломлённо ахнули:

— Он же буквально размывается в морозном воздухе, словно стальной, идеально сбалансированный волчок! — восторженно и испуганно воскликнула юная фигуристка из австрийской делегации, судорожно вжимясь в сиденье.

Заключительным, триумфальным аккордом программы шла моя фирменная, сложнейшая дорожка шагов с элементами классического балета, которую мы до седьмого пота кропотливо репетировали в Марьиной Роще. Я невероятно плавно и стремительно скользил по швейцарскому льду, закладывая глубокие, раскатистые па с такой фантастической, царственной статью, будто выступал не на спортивной арене, а на главной сцене Большого театра в Москве. Лезвия моих коньков со снайперской точностью резали ледовое зеркало.

— Смотрите, как ювелирно, под каким немыслимым углом он ставит ногу на внутреннее ребро конька! — восхищённо воскликнул немецкий тренер, взволнованно толкая локтем притихших коллег у бортика. — Это не просто механические прыжки, господа, — это чистая, великая хореография грядущего века! Русские полностью переписали правила игры.

Когда финальный, мощный аккорд Чайковского громом оборвался над ареной и я замер в самом центре площадки в гордой финальной позе, заснеженный высокогорный Давос буквально сорвался с петель. Стадион взорвался дикой, оглушительной и громоподобной овацией, от которой мощным эхо задрожали вековые альпийские скалы и массивные деревянные борта открытого катка. Люди повскакали со своих мест, трибуны ревели от благоговейного восторга.

А вот на судейской трибуне, за закрытыми дверями ложи, в это самое время снова разгорелась яростная, непримиримая