Другая жизнь Ромы Гончарова 3 - Поток Нейтрино Страница 6

— Нашел время, — покачал головой отец, но глаза у него остались серьезными. — Кто же на ночь глядя тренируется? Это утром надо делать!

Зевнув, он поставил чайник на плиту, а сам вытащил из Таськиной стопки «Республику ШКИД» и начал читать.

Я умылся, сменил футболку на рубашку и причесался. Торопиться не стал, подождут.

Во двор мы спустились вдвоем. Отец, не здороваясь, обошел машину, наклонился к номеру и убедился, что я не ошибся, прочитал его вслух. Потом выпрямился перед старшим:

— Куда сына везете?

— На Косу, в усадьбу, — ответил старший. — Доставим и вернем.

— Вернете к двум часам, — велел отец. — Позже двух я позвоню в Городовую службу. Нас там знают.

— Вас теперь вся страна знает, вернем, — уважительно кивнул старший и подал отцу вторую такую же карточку с гербом, только на обороте от руки был вписан телефонный номер. — Это прямая линия усадьбы, Петр Иванович. Звоните в любое время.

Хмыкнув, отец убрал карточку в нагрудный карман, после чего сжал мне плечо, угодив по больному, но я стерпел.

— Головой работай, Ром. Руками ты сегодня уже поработал, как я погляжу.

— Само собой, пап.

Старший сел рядом с водителем, его напарник — напротив меня, на откидное сиденье, спиной к ходу. Дверь за мной закрылась с мягким щелчком. Ехали тихо: мотора было почти не слышно, а в сиденье моя гудящая спина утонула так, что я почти простил системе сегодняшний турник.

— И долго нам ехать? — спросил я водителя.

— Минут двадцать, — ответил тот и больше за всю дорогу не сказал ни слова.

Дорогу на Косу я знал. В прошлый раз шел туда пешком, с пирогом и гитарой, а обратно нас везли в фургоне Городовой службы. Теперь я ехал по ней в машине Трубецких.

За поселковым шлагбаумом сторож поднял стрелу, не выходя из будки: приметное авто здесь знали. Фары мазнули по высокой сетчатой ограде, за которой блеснуло покрытие корта. Так вот откуда Никита Андреевич пришел тогда со своей ракеткой наводить у нас порядок.

Белокаменная усадьба открылась за соснами, оттуда смотрела на море остекленная веранда, в которой горел свет. Никакого дворца, дом как дом, только большой и явно недешевый. За ним голубым светилась вода бассейна, играла музыка, и пахло тут не тиной, как у нас на общем берегу, а хлоркой и какими-то благовониями.

Провожатые выпустили меня у крыльца и остались при машине.

У бассейна в плетеных креслах сидели две девушки с бокалами, а между ними, свесив руку со стаканом, полулежал в шезлонге хозяин.

— А вот и Рома! — радостно воскликнул Никита Трубецкой. Он поднялся мне навстречу и развел руки, будто мы сто лет дружили. — Приехал все-таки! А мне говорили, что гордый, мол, не поедет.

— Поздно вы в гости приглашаете, Никита Андреевич, — сказал я. — У первых учеников страны, говорят, режим.

Девушки засмеялись громче, чем предполагала шутка. Обе были старше меня, красивы той ухоженной красотой, каковой в наших дворах не водится, и, как выяснилось тут же, прекрасно знали, кто я такой.

— Пятьсот десять баллов, с ума сойти, — протянула одна, разглядывая меня поверх бокала. — А вблизи обыкновенный мальчик. Даже жалко.

— Не жалей его, — сказал Трубецкой, сунув мне ладонь. Рукопожатие я вытерпел, даже не покривившись, хотя пальцы гнулись со скрипом. — Роман не мальчик, а чудо природы. Шампанского, Гончаров?

— Нет, спасибо. Я по делу. Вы же сами написали, что разговор есть важный. О будущем.

— По делу, по делу… — Никита отпил из стакана. Пьяным он не был, но согласные выговаривал старательнее, чем нужно. — Идем в дом, деловой человек, раз так.

Вторая девушка, поднимаясь, как бы невзначай взяла меня под локоть теплыми пальцами. Меня такими фокусами было не пронять, и я мягко высвободил руку. Что характерно, девица, ничуть не обидевшись, вернулась к креслам. Смеялись они красиво, но при этом посматривали на хозяина дома, явно ища одобрения.

По дороге к дому Никита приостановился у веранды и развернулся ко мне.

— Кстати, тогда, на берегу, я назвал вас самозванцем, — сказал он и внезапно перешел на вы. Видимо, переключился на деловой тон. — Беру свои слова назад, ведь подтверждение не подделаешь, я узнавал, как эта кухня устроена. Ну а остальное… Погорячились. Оба, чего уж теперь.

Оба погорячились, ага. В фургон Городовой службы тем вечером сажали и мою четырнадцатилетнюю сестру. Но напоминать об этом сейчас было не время. Тогда бы мне пришлось гордо развернуться и уехать восвояси, а я твердо вознамерился узнать, чего тут от меня хотят.

— Дом у вас красивый, — сказал я вместо этого, будто невзначай оглядываясь по сторонам.

— Санаторная дача начала прошлого века. — Никита похлопал ладонью по деревянному столбу веранды. — И не вздумайте спрашивать, вернули ли ее нам, Гончаров. Никто нам ничего не возвращал: реституции в Союзе нет и не будет. Дед купил ее у города после реформ, за живые деньги. Все честно.

— Я и не спрашивал.

— Все спрашивают, — отрезал он и толкнул дверь.

В кабинете на первом этаже хотелось говорить вполголоса: лампы под зелеными абажурами, тяжелые шторы, на полках корешки с золотом. Тихий человек в белой куртке внес кофе для меня, пузатую бутылку для хозяина и исчез.

Тут я заметил на комоде модель портального крана и подошел к ней. Литая фигурка, выполненная детально до последней тяги, хоть сейчас на рельсы, так и притягивала взгляд.

— Узнали? — спросил из-за спины Никита. — Наша машина. Судовые механизмы, железнодорожная техника, краны, строительная механизация — это все Трубецкие, Гончаров. Ваш отец, к слову, каждую смену забирается в нашу кабину.

— Отец работает в порту, — заметил я. — А порт, я слышал, в управлении у Строгановых.

— Порт строгановский, — легко согласился Никита. — А кран в порту наш. Чувствуете разницу? Они управляют местом, где машина стоит. Мы решаем, какой она будет.

Рядом с краном стоял макет машины, которой я не видел ни в одной книжке: гусеничная платформа, решетчатая стрела и ковш странной, вывернутой наружу формы.

— А это что за зверь?

— Это, Гончаров, машина для лунного строительства, — проговорил Никита так вкусно, по слогам, что у меня сердце екнуло. — Пока макет. Программу ведет Главкосмос, базу проектирует институт в Новосибирске, двигатели потянут Шереметевы, а строить и возить там будут машины Трубецких. Если мы, конечно, не удавимся раньше, согласовывая каждый болт с академиками Оболенскими.

Никита сдержанно рассмеялся над собственной шуткой, а я предпочел промолчать, разглядывая комнату.

Над столом висели фотографии. С большой смотрел государь — я узнал его