300 дней взаймы - Алексей Хренов Страница 52

Ферма была такая, какие французы, видимо, строили специально для войны, оккупации и тайного радиобезобразия: низкая, каменная, мокрая, пахнущая навозом, яблоками и старым сеном. Со стороны дороги её почти не было видно.

За кривой изгородью, в сарайчике между телегой и стеной, притаилась немецкая радиомашина — угловатый тёмный автомобильчик на шасси «Хорьха», как прочитал Лёха на эмблеме, с крестом на боку, ящиками внутри и странной металлической рамой над крышей. Рама, как выяснилось, была не для красоты, а для радио.

Радист, когда ему достаточно вежливо помогли пистолетом, назвал машину «функкрафтвагеном» и даже выдавил что-то вроде «ка-эф-цет семнадцать». Лёха из этого понял главное: немцы подарили ему не просто ещё один автомобиль, а телефон до Англии. Немецкий, основательный и с инструкцией на языке противника.

Часом раньше санитарный грузовичок французского госпиталя, управляемый мадемуазель Вивьен и судьбой, в темноте аккуратно врезался в эту радиомашину.

Дальше события пошли по пути, закончившемуся в деревенском сарае.

Мнимый оберст Кокс выскочил разбираться. Старший при радиофургоне тоже не задержался внутри. Несколько секунд обе стороны бодро выясняли, кто кому и сколько должен. Но немецкий язык, до сих пор служивший Лёхе как хромая, но полезная лошадь, в самый ответственный момент сдох.

После этого началась перестрелка.

К несчастью для германской армии, вальтер мнимого оберста оказался точнее карабина водителя и пистолета унтер-офицера. Единственный настоящий радист немедленно решил, что его военная карьера и без того дала серьёзный сбой, поднял руки и с воплями: «Нихт шиссен!» — потребовал принять его капитуляцию.

Потом было короткое, но насыщенное выяснение отношений на французском языке. Вивьен подробно объяснила Лёхе, что думает о немецких радиомашинах, ночных дорогах, идиотах с пистолетами и всей войне как явлении. Лёха ответил, что лично он в этот раз вообще не был за рулём. Этот довод почему-то произвёл на мадемуазель противоположное впечатление, и Лёха вообще оказался виноватым во всём на свете.

Через десять минут радиофургон, немецкий радист, Лёха и некоторое количество чужого имущества уже петляли по таким французским просёлкам, куда даже немецкие патрули, казалось, старались не заглядывать.

Теперь же машина стояла в фермерском сарае, радист сидел у аппарата с видом человека, которому очень хочется дожить до утра, а Кокс, прижимая к щеке мокрое полотенце, чтобы отпечаток женской пятерни перестал гореть так обидно, пытался понять, как из этой немецкой железной будки докричаться до Англии.

— Ты хороший немец. Умный немец, — сказал Лёха радисту и снова похлопал его по плечу. — Живой немец. Очень перспективное состояние. Продолжай в том же духе. Давай рассказывай, где ты слушал англичан в своём «Маркони»?

Радист сглотнул и, усердно кивнув, затараторил так, что пришлось слегка вернуть беседу в конструктивное русло пистолетом.

Лёха посмотрел на светящиеся шкалы, на провода, на наушники, на ручки настройки и вздохнул.

Где-то там, за тёмной водой, была Англия.

А здесь были немецкая радиомашина, перепуганный радист и Кокс, который никогда в жизни ещё так сильно не хотел услышать в наушниках английскую ругань.

Через тридцать минут шипения, ругани и воспитательной работы пистолетом в наушниках наконец появился английский голос.

Кокс выдал всё, что мог: про Солент, про комнату тридцать девять, про рыжую катастрофу и попугая, который смеётся и теперь пытался осознать сказанное в ответ.

— Пинта у нас по шесть пенсов, получается, на двадцать четыре вниз, — перевёл наш герой запутанную пивную математику в килогерцы.

Зато Кокс понял главное — пора бежать. И очень срочно. До рассвета следовало быть у берега в одной из маленьких бухточек Шербура.

Середина октября 1940 года. Комната 39, Адмиралтейство, Лондон, Англия.

Лили выдернули из сна в тот час, когда порядочные люди ещё имеют право ненавидеть весь мир без объяснения причин.

Она успела натянуть форму, не попав с первого раза в рукава, обозвать кого-то в коридоре и только в машине окончательно понять, что её день начался несколько необычно.

Флеминг был бодр, выбрит и выглядел так, будто сам лично изобрёл бессонницу для служебного пользования.

— Мисс Кольтман, — сказал он, — почему попугай смеётся?

Лили замерла.

Сон слетел с неё мгновенно и глаза поменяли свои габариты — стали огромными и выразительными.

— Он жив, — выдохнула она.

— Вам не откажешь в сообразительности, — улыбнулся помощник директора военно-морской разведки.

Лили задумалась, всмотрелась во что-то позади начальника и неожиданно ухмыляясь сказала:

— Потому что он дебил. И потому что она австралийская.

Флеминг помолчал, ожидая продолжения, а затем осторожно заметил:

— Боюсь, мисс Кольтман, эта здравая мысль нуждается в некотором прояснении.

— Это не попугай, — сказала Лили. — Это кукабарра. Австралийская кукабарра. Птица такая.

Флеминг посмотрел на неё, будто она только что предложила заменить Адмиралтейство конным цирком.

— Спасибо вам, теперь мы знаем, что это настоящий Кокс.

— Тогда я лечу?

Флеминг слегка вздохнул. По его лицу было видно, что с этой мыслью он, к несчастью, почти согласился.

— Нет необходимости, — сказал он. — Катер уже вышел.

На самом деле небольшой катер, прошив сто пятьдесят километров ночного Ла-Манша, уже замер в укромной бухточке носом к берегу — на самой границе глубины, дальше которой начиналась предательская мель.

Мокрый песок тускло блестел в темноте. Вода лениво облизывала берег. Французское дно лежало совсем рядом и всем своим видом намекало, что британские винты ему глубоко безразличны.

Кокс и Вивьен сначала бежали по мокрому песку, потом песок ушёл из-под ног, вода хлестнула по щиколоткам, по коленям и полезла выше — холодная, тяжёлая, злая. Вивьен оступилась, Кокс поймал её за локоть и сам едва не сел в Ла-Манш по самую гордость.

Матрос у пулемёта бешено махал им рукой: быстрее, быстрее, чёрт бы вас всех побрал, пока ночь ещё делает вид, что она на нашей стороне.

Спасение было совсем рядом — большое, неуклюжее и родное до боли в зубах.

И тут Кокс увидел немцев.

Патруль выскочил из-за каменной стены. Фонарь ударил по воде, потом по катеру и замер на двух мокрых фигурах между берегом и спасением.

Кто-то заорал.

Следом защёлкали выстрелы.

Катер ответил сразу.

Пулемёт застучал короткими очередями, зло и очень убедительно. Трассы прошили темноту над стеной, и немецкий патруль дружно вспомнил о пользе камня, канав и прибрежного песка. Фонарь погас.

До британцев оставалось всего ничего.

Коксу вода доходила уже до груди, высокий борт катера навис над ним тёмной стеной.