Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов Страница 46

— Роза писала Джун-Джуну, тот перевёл: петух жив, склочен, недавно победил соседского. Держит, короче, планку тёзки.

— Ты переписываешься с Розой? — Лера повернулась ко мне с ножом в руке, и нож в контексте вопроса смотрелся выразительно. — Через Джун-Джуна? Серьёзно?

— Ага. Через него. Она спрашивала тебя, хандрит ли муж. Я отвечаю, что нет, а соус бережём для профилактики.

— Муж. — Лера фыркнула, но янтарь у неё полыхнул тёплым, и на языке у меня прошла карамельная волна. — Роза нас поженила в первый же вечер и не спрашивала документов.

Она сказала это легко, в проброс, и вернулась к овощам. Я запомнил и «муж», и лёгкость. У Леры проброс всегда весил больше её тезисов — этому я выучился раньше, чем её интерфейсным цветам.

— Дегустация. — Лера сунула ложку в мой разведённый вариант, подула, попробовала. Прислушалась к себе. — Хм. Терпение чувствуется.

— Это не терпение, это чеснок.

— Значит, у вас с чесноком похожий характер. — Она облизала ложку и вынесла вердикт: — Годится. Роза бы, конечно, сказала, что пресно, но Роза ест лаву.

За ужином мы препирались о вине. Точнее, препиралась Лера — сама с собой, вслух, рассматривая две бутылки: белого и красного. Выбрала красное. Вино оказалось хорошее. Соус Розы даже в разведённом виде дважды заставил Леру хвататься за воду из моего стакана, потому что из своего она уже допила.

— Ну что. — После ужина она забралась на диван с ногами и потянула плед. — Кино. Только чур не ныть. Фильм старый, я его знаю наизусть, и мне важно, чтобы ты смотрел молча и проникался.

— Что смотрим?

— «Привидение». — Она сказала это с лёгким вызовом, как признаются в слабости. — Тысяча девятьсот девяностый год, Патрик Суэйзи, Деми Мур. Мы с мамой его смотрели на кассете раз двадцать. У нас была перемотка до гончарного круга и перемотка до Вупи Голдберг, кассета в этих местах шуршала и изображение слегка плыло вместе со звуком. Мама говорила, что так проверяют мужчин: если смеётся над этим фильмом — гнать.

— А если плачет?

— Таких не бывает. Плакать буду я, твоя задача — подавать салфетки и не комментировать.

— А отец твой смеялся?

Вопрос вылетел раньше, чем я его взвесил, но попал удачно: Лера не напряглась, наоборот — улыбнулась куда-то в сторону кассетного прошлого.

— Папа выходил из комнаты. Говорил: «Ваше женское кино, а у меня гараж стоит некрашеный». А потом мама заметила, что гараж он красит ровно девяносто минут, и возвращается всегда к финалу. К той сцене со светом. Стоит в дверях с кисточкой и смотрит. Мы делали вид, что не видим его, он делал вид, что просто мимо шёл. — Она подтянула плед. — У нас в семье чувства были вроде контрабанды: все возят, никто не декларирует. Ладно. Включаю. Молчи и проникайся.

Фильм пошёл. Я честно собирался смотреть вполглаза — сюжет я помнил смутно, как помнят чужие пересказы, — но старое кино взяло своё удивительно быстро. История, если отжать её от голливудской воды, была простая и била точно: человек умер, а любовь осталась, и он ходит рядом, невидимый, и не может сказать главного. На гончарном круге Лера, не отрываясь от экрана, сообщила:

— Вот. Классика. Сейчас все будут лепить.

— У меня руки механика. Могу перебрать тебе суппорт под эту музыку. Это, между прочим, интимнее, там усилие затяжки важно.

— Романтик. — Она кинула в меня уголком пледа. — Молчи и проникайся.

На Вупи Голдберг мы оба смеялись — её Ода Мэй, жуликоватая гадалка, к которой впервые в жизни пришёл настоящий призрак, была лучшим, что есть в фильме. Хотел было вставить реплику, но Лера сказала «тс-с», а по плечу я почувствовал, как она беззвучно смеётся.

А в финале она заплакала. Как обещала — не вытирая слёз, глядя в экран, где герой наконец говорил своё «я люблю тебя» и уходил в свет. Я подавал салфетки и не комментировал. Условия договора соблюдались мной свято.

Титры поползли под ту же мелодию. Лера вытерла слезы, устроилась у меня под боком и сказала расслабленным, промытым после слёз голосом:

— Всё. Спасибо. Двадцать первый просмотр прошёл штатно.

И вот тут я решился. Момента лучше не предвиделось: камин, темнота, и фильм сделал за меня всю подготовительную работу. Я смотрел в огонь и спросил как можно легкомысленнее:

— Слушай, а если всерьёз? Ну, чисто теоретически. Вот это всё — душа отдельно, тело отдельно. Переселение. Представь: кто-то из твоих знакомых однажды оказывается… не тем. Снаружи тот же человек, а внутри — другой. Полностью другой. Веришь, что такое возможно?

— Толян? — Лера повернула голову. — Толян на самом деле принцесса Анастасия? Я догадывалась!

— Я серьёзно.

— А если серьёзно… — Она помолчала, и я почувствовал, как она думает по-настоящему: янтарь рядом со мной уплотнился и притих. — Такого не бывает, Ген. Бывает другое, и вот с другим я работаю каждый день. Человека можно скопировать снаружи. Походку, словечки, манеру письма, голос — всё копируется. Память? Факты? Факты вообще не проблема, факты покупаются. Нам в прошлом году звонил «директор комбината»: голос его, интонации его, даже покашливание его — он всегда перед цифрами покашливает. Дипфейк. Маша чуть восемьсот тысяч предоплаты не отправила, спасло то, что настоящий директор в этот момент сидел у меня в переговорке. Понимаешь, к чему я? Сто правдивых деталей собирают ровно для того, чтобы сто первой — ложью — забрать всё. Это профессия у людей такая. Поэтому чем убедительнее человек доказывает мне, что он «тот же, только внутри другой», тем быстрее я зову Володю.

— А если он предъявит то, чего никто не может знать? Сотню фактов. Детство, запахи, слова, которые слышали двое, и второй умер.

— Особенно если предъявит сотню фактов. — Она зевнула и устроилась щекой на моём плече. — Именно сотню и предъявляют, Ген. Девяносто девять — для доверия, сотый — для перевода денег… Нет. В переселение душ я поверю только у буддистов. И то попрошу документы. Ну… или, если настолько все серьезно и человек будет всячески доказывать что он — это не он или что он кто-то другой… Ген, ну тут нужно вызывать врача…

Полено в камине осело, пустив вверх рой искр. Я сидел очень ровно и очень тихо. Внутри меня два человека выслушали приговор и приняли его каждый по-своему: Гена —