Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон Страница 4

просто ножками, а корнями, уходящими в пол. Он показывал эти рисунки Елене — тогда ещё не жене, а девушке с короткой стрижкой и заразительным смехом — и она говорила: «Обязательно реализуем. Вот встанем на ноги — и обязательно». Они встали на ноги. И забыли. Не потому что не хотели,— просто жизнь, как тяжёлое одеяло, навалилось сверху и придавило мечты к матрасу, и они затихли, перестав шевелиться, а со временем постепенно перестали даже ему сниться. А теперь дни сливались в одно длинное, тягучее предложение без знаков препинания: работа — шабашки — ужин — диван — сон — работа — шабашки — ужин — диван — сон. Иногда, стоя у верстака и проводя рукой по гладко отшлифованной поверхности дубовой доски, он останавливался и думал: «Вот так и вся моя жизнь — ровная, крепкая, без сучков и задоринки». Как эта доска. Шлифованная, лакированная, годная для использования. Но — неживая. Потому что жизнь — она в сучках, в трещинах, в тех неровностях, которые делают каждое дерево единственным. А у него неровностей не осталось: он сам себя отшлифовал, слой за слоем, год за годом, пока не стал гладким и пригодным. Особенно остро это накатывало по вечерам, в тот короткий и мучительный промежуток между моментом, когда выключается свет, и моментом, когда приходит сон. Дмитрий лежал в постели, смотрел в потолок — на трещину, которая шла от люстры к углу и которую он обещал заделать уже третий год, — и слушал ровное дыхание Елены. Она засыпала быстро, как человек, у которого совесть чиста и завтрашний день расписан по часам. Её дыхание было тихим, ритмичным, убаюкивающим — и именно от этого убаюкивания ему хотелось кричать. «Вот и всё?» — думал он, ворочаясь, стараясь не скрипеть пружинами старого матраса. «До пенсии так и будем? Квартира в спальном районе, работа, на которой я делаю чужие кухни для чужих квартир, два раза в год — Турция или Египет, где всё одно и то же: „all inclusive“, аниматоры в блёстках, хлорированный бассейн, шезлонги, стоящие в ряд, как солдаты, и море — то самое море, которое должно бы быть огромным и диким, но которое огорожено буйками, как вольер?» Он думал о том, что половина жизни, скорее всего, уже прожита. Что если бы жизнь была той самой дубовой доской, то он был бы на середине — как раз там, где распиливают пополам. И что будет после распила? Вторая половина — такая же ровная, такая же гладкая, такая же пригодная? Раздражение копилось постепенно, как пыль на полке, которую забываешь протирать. Сначала — мелкими, почти незаметными уколами: усталость от однообразия, от того, что каждый понедельник начинается одинаково, и каждый четверг неотличим от вторника. Чувство, что талант — тот самый, который когда-то заставлял его рисовать эскизы по ночам, — уходит в серийные кухни и типовые полки, в заказы для людей, которым всё равно, кто это сделал, лишь бы «было ровно и недорого». Потом глубже — тоска. Не по чему-то конкретному, а по чему-то яркому, новому, настоящему — по тому чувству, когда ты делаешь что-то впервые и не знаешь, получится ли, и от этой неизвестности сердце колотится так, что кажется, оно пробьёт рёбра. По тому чувству, когда ты жив — по-настоящему жив, а не функционируешь. Елена тоже это чувствовала. Не умом — она была слишком практична, чтобы формулировать это словами, — но телом, инстинктом, тем безошибочным женским чутьём, которое улавливает перемены в мужчине раньше, чем он сам их осознаёт. Она видела, как он смотрит в окно по вечерам — не на что-то конкретное, а просто в темноту, как будто ищет там что-то, что потерял и не помнит, что именно. Она чувствовала это, но менять что-то в привычном образе жизни ей не хотелось — и не потому, что она не любила его, а потому, что привычка для неё была синонимом безопасности, а безопасность — синонимом счастья. Она боялась перемен так же, как он боялся их отсутствия, и этот страх стоял между ними невидимой, но прочной стеной, выстроенной из невысказанных слов, из недосказанных упрёков, из молчаний, которые длились слишком долго и говорили слишком много.

Однажды в середине марта, в выходной, Дмитрий сидел дома один. Елена ушла в магазин, девочки — на кружки. Дождь лил за окном, делать было особенно нечего. От скуки он открыл ноутбук, полистал новости, потом перешёл в раздел предложений турфирм. Рекламные предложения сыпались одно за другим: Турция, Египет, Крым, Сочи. Всё привычное, предсказуемое. И вдруг — яркий ролик: «Окинава. Жемчужина Японии на краю Тихого океана». Камера плыла над бирюзовой водой, белыми песчаными пляжами, традиционными домами с красными черепичными крышами, коралловыми рифами, где плавали яркие рыбы. Голос за кадром рассказывал о субтропическом климате, долгожителях, уникальной культуре рюкю, которая отличается даже от основной Японии. «Место, где встречаются небо и океан. Экзотика на границе с Японией». Дмитрий замер. Видео зацепило за живое. Не очередной «all inclusive» с пальмами, а что-то настоящее, далёкое, непохожее на всё, что он видел. Сердце неожиданно забилось сильнее. Он досмотрел ролик до конца, потом ещё раз. «Надо хоть раз в жизни выбраться куда-то по-настоящему далеко. Не в Крым, не в Турцию, не в Египет. А туда, где всё по-другому».— Мелькнула у него мысль, какая занозой засела глубоко в голове. Правда и цена путёвки кусалась, особенно если учесть, что они поедут вчетвером, но до отпуска можно будет подсобирать деньжат. Вечером, когда семья собралась, он впервые сказал об этом вслух, ещё неуверенно, как пробуя на вкус:

— А что, если этим летом мы поедем в какую-то экзотическую страну? Например на Окинаву?

Девочки подняв головы аж просияли. Елена удивлённо улыбнулась. Разговор завязался, но пока осторожный. Идея только начала зреть. А внутри Дмитрия впервые за долгое время шевельнулось настоящее предвкушение.

Глава 2

Предвкушение и бездна

После того вечера, когда Дмитрий впервые упомянул Окинаву, идея уже не отпускала. Он хотел, чтобы эта поездка стала по-настоящему особенной — не просто «отдохнуть», а получить лучшее, что может предложить экзотический курорт. Лучший отель с видом на океан, качественное питание, экскурсии по традиционным деревням рюкю, снорклинг у коралловых рифов, может быть, даже урок традиционного японского ремесла. Всё это стоило дорого. Перелёт с пересадкой, визы, страховка, проживание в хорошем четырёхзвёздочном отеле на две недели — сумма выходила внушительная.

—