Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов Страница 4

— Он нас переживёт. Такие голосовые связки просто так не отдают.

— Тогда купи мне беруши.

— Ты их выложила при взвешивании. Сказала — лишний вес.

Из-под подушки донеслось глухое ворчание на тему того, кто и что говорил при взвешивании, и через минуту сменилось ровным дыханием: досыпать Лера умела в любых акустических условиях. А я лежал и смотрел, как сквозь марлевый полог наливается рассветом окно. Спать не хотелось совсем, и это было новое, забытое «не хотелось» — без будильника внутри, без списка на день, прибитого к потолку над кроватью. Я встал, сварил в мятой джезве, найденной на кухне, кофе из пакета с надписью «Barako» и вышел с чашкой на террасу.

Бухта в этот час была перламутровой. Вода лежала гладко, без единой морщины, и в ней отражалось всё небо целиком, отчего мир на несколько минут стал двухэтажным. По этой глади далеко-далеко шла лодка с рыбаком, стоявшим в полный рост, и от неё расходился длинный ровный след, как от пальца по запотевшему стеклу. Кофе «Барако» оказался крепким и простым, с дымком. Герман Аркадьевич прохаживался по перилам дальнего края террасы и косился на меня одним глазом, как будто я задолжал ему за постой.

Такого утра у меня не было никогда — ни в одной из двух жизней.

* * *

На рынок в городок мы поехали к восьми, на трицикле — мотоцикле с коляской под жестяной крышей, представлявшем здесь весь общественный транспорт сразу. Водитель по имени Бонг гнал по грунтовке с лихостью, за которую в Серпухове у него бы отобрали права навсегда, и при этом успевал здороваться со всеми встречными, включая буйвола.

Рынок начинался с рыбных рядов, и ряды эти стоили дороги. На козлах, на льду, на пальмовых листьях лежал утренний улов во всей красе: тунцы с перламутровым отливом и хвостами, как серпы, полосатые каранксы, красные лутьяны, груды серебристой мелочи, кальмары, менявшие цвет прямо на прилавке, и крабы, связанные хитрым узлом, чтобы не разбежались. Торговки перекликались через ряд, зазывали, смеялись. Интерфейс мой развернулся было по служебной привычке и остался без работы: ауры вокруг стояли ровные, чистых открытых цветов, без городской ряби и двойного дна. Люди продавали рыбу, радовались утру, подтрунивали друг над другом. Читалось это, как детская книга с крупными буквами, и глаза мои, полгода щурившиеся на мелкий шрифт чужих намерений, отдыхали здесь по-настоящему.

Лера в рыбных рядах развернулась во всю ширину своей закупочной натуры. Двумя выученными у Розы словами — «магканó по?» и «саláмат» — она производила фурор в каждой точке. Торговки расплывались, сбрасывали цену без боя, подкладывали лишнего и норовили познакомить её со своими сыновьями, невзирая на моё присутствие.

— Этот, — Лера указала на тунца среднего калибра, глядевшего на нас удивлённым свежим глазом. — Ген, посмотри, какой красавец. Возьмём целиком?

— Целиком в нас не влезет даже с Бонгом.

— Половину. — Она подняла палец, вспоминая, и выдала третье слово: — Калахáти!

Торговка засмеялась, взмахнула ножом, и через минуту у нас была половина тунца, завёрнутая в лист банана, а у Леры — новая подруга по имени Мален, взявшая с неё слово прийти завтра за креветками.

На выходе из рыбных рядов обнаружился закуток, где на земле стояли плетёные корзины-колокола, и под каждым сидел петух. Петухи были не чета нашему Герману Аркадьевичу — сухие, поджарые, с бешеным жёлтым глазом, и держались они, как спортсмены перед взвешиванием. Возле корзин сидели на корточках мужчины и вели неспешные разговоры, поглаживая своих бойцов по спинам.

— Это что, петушиный рынок? — тихо спросила Лера.

— Бойцовый. Сабонг, петушиные бои. Тут это национальная страсть, легальная и уважаемая: у арен свои трансляции, у петухов — родословные длиннее, чем у иных королей.

— Откуда ты… — Она махнула рукой. — Ютуб, поняла. Пойдём отсюда, а то я начну болеть за всех сразу.

Дальше были ряды овощные и фруктовые, и там мы застряли надолго. Манго здесь продавали вёдрами, авокадо — размером с гранату, зелень лежала охапками, как сено. Лера перепробовала всё, что давали пробовать: джекфрут, рамбутаны, мангостины, маленькие толстые бананы, помело с розовой мякотью. К концу ряда она несла два пакета, я — четыре, и Бонг, встретивший нас у выхода, оценил улов одобрительным цоканьем.

— Мадам умеет покупать, — сообщил он мне доверительно, укладывая пакеты в коляску. — Мадам дают цену для своих. Вы счастливый человек, сэр.

— Я в курсе, — сказал я чистую правду.

* * *

Готовить решили сами — ради этого и ходили рынок. План был у каждого свой, и кухня виллы превратилась в два цеха. Лера отвечала за салат из зелёного манго, рецепт которого выудила у Розы вместе со словами: тонкая соломка, лук, помидоры, немного сушёных креветок и заправка, в которой сходились рыбный соус и сок каламанси. Мне же достался тунец.

Его я готовил на углях, на решётке, предварительно выдержав в маринаде собственного сочинения: соевый соус, чеснок, имбирь и тот же каламанси, маленький местный цитрус, заменяющий тут лимон, уксус и половину аптеки. Угли Роза выдала из своих запасов вместе с наставлением не лить на них ничего горючего, а раздувать веером, и веер выдала тоже. Я стоял над мангалом с веером, в фартуке с вышивкой «ДИАГНОСТ», привезённым Лерой через два океана, и понимал, что в жизни бывают композиции, которые не придумаешь нарочно.

Диверсия случилась на фланге салата. Лера, увлёкшись, решила добавить в заправку местного перца — маленького, с ноготь, из связки, висевшей на кухне для красоты. Для пробы она лизнула палец, которым этот перец трогала.

Дальнейшее заняло минуты полторы и надолго вошло в семейную историю. Лера выпила воду из двух стаканов, схватилась за манго, потом за хлеб, потом попыталась дышать открытым ртом, как учат в кино про роды. Я нашёл в холодильнике банку сгущённого молока — единственную молочную позицию в доме — и выдал ей ложку. Сгущёнка сработала.

— Он же крошечный, — сказала Лера, отдышавшись и глядя на перец с новым, глубоким уважением. — Он размером с канцелярскую кнопку.

— Кнопка тоже маленькая, пока на неё не сядешь. Это силинг-лабуйо, я про него читал. Входит в десятку самых злых перцев планеты.

— И они вешают его на кухне. Просто так. Связками.

— Для красоты. Как у нас чеснок.

— Дикие, прекрасные люди, — заключила Лера и убрала перец на самую верхнюю полку, подальше от себя.

Обедали на террасе. Тунец вышел таким, что мы съели его в тишине, нарушаемой только междометиями, а салат — Лера переделала заправку уже