Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов Страница 37

— Настрой боевой? — спросил я, когда он устроился на пассажирском и пристроил портфель на коленях.

— Как перед защитой диплома. Я в четыре утра проснулся и написал себе шпаргалку. Потом вспомнил, что ты запретил бумажки, и порвал. Потом выяснилось, что я помню её наизусть. Ложиться обратно смысла уже не было.

— Озвучь шпаргалку.

— «Так сложилось». «Геннадий ведёт у меня развитие». «Ответим через юристов». — Он загнул три пальца и посмотрел на четвёртый. — И личное, от Тамары: «Дыши, Дима». Она велела написать это на ладони. Я отказался. Взрослый человек всё-таки.

— Зря отказался. Тогда я добавлю пятый пункт: если чувствуешь, что тебя несёт, — бери стакан и пей. С полным ртом ещё никто ничего лишнего не ляпнул.

— А если я весь чай выпью за первые десять минут?

— Попросишь ещё. Хозяину приятно, гостю передышка. Чаепитие, Дмитрий, вообще лучший переговорный инструмент после паузы.

До Подольска ехали сорок минут, и в дороге я настраивал себя едва ли не тщательнее, чем отца. Роль скучного помощника жала мне в плечах, я чувствовал это заранее. Двадцать лет я входил в переговорные первым, говорил последним и забирал со стола всё, что на нём лежало. Сегодня полагалось сидеть вторым номером, смотреть в листочек и переспрашивать термины. Ройтман называл это «быть скучным». Я называл это упражнением против шерсти и утешал себя тем, что у хорошего актёра роль дурачка считается сложной.

— Слушай, Гена. — Романов смотрел в окно, на серую ленту шоссе. — А если он спросит что-то, чего мы не репетировали?

— Спросит обязательно. На это есть универсальный ответ: «Надо посчитать». Работает на любой вопрос, кроме вопроса о погоде. Запомни главное: мы никуда не торопимся и ничего не боимся. Мы пришли пить чай и слушать. Говорить буду я, а ты — хозяин, который устал и делегировал.

— Хозяин, который устал. — Он усмехнулся. — Знаешь, что смешно? Я ведь правда устал. Тридцать лет тащу завод и первый раз еду на переговоры, где нужно молчать. Ощущение, скажу тебе, курортное.

— Вот и держись за него. И ещё. Он будет показывать, что знает про нас больше, чем мы думаем. Про завод, про тебя и меня, не исключаю, что даже про Тамару. Это стандартный приём: выложить осведомлённость на стол и посмотреть, кто дёрнется. Не дёргайся. Кивай, будто так и надо. Человек, которого не удивляет слежка, сам становится немного загадкой.

— А тебя не удивляет?

— Меня удивляет, когда её нет. — Я перестроился в правый ряд, пропуская фуру.

Романов хмыкнул и замолчал до самого Подольска. Уже на въезде в промзону он вдруг сказал:

— Светлане на даче хорошо. Охрана докладывает: гуляет с коляской, вчера пекла что-то. Я к чему — ты спрашивал, не в тягость ли. Не в тягость. Дом стоял пустой, пусть хоть подышит.

Я кивнул и ничего не ответил. Про Светлану мы говорили редко и вполголоса даже наедине, и от этой его будничной заботы у меня в который раз потеплело где-то под рёбрами. Человек, простоявший сорок минут у чужого подъезда и не поднявшийся, теперь без единого вопроса отдал дом женщине, которую ни разу не видел. Люди умеют дозревать. Жаль, что счёт обычно идёт на десятилетия.

* * *

Офис «АвтоЛайна» занимал двухэтажное административное здание на краю подольской промзоны. Перед входом лежала свежая плитка, на флагштоке висело полотнище с логотипом, а газон вокруг парковки был подстрижен с армейской ровностью. Порядок здесь любили в его внешних проявлениях.

Внутри нас встретила секретарь — женщина за сорок, с гладким пучком и выправкой дежурной по этажу. По коридору второго этажа тянулись рамки с фотографиями: двенадцать сервисов, снятых с одного ракурса при одинаковом освещении. Я шёл вдоль этой галереи и думал, что примерно так вешают охотничьи трофеи. Двенадцать голов. Тринадцатая рамка в конце коридора висела пустой, и я очень постарался не принять это на свой счёт.

Кабинет у Орлова оказался просторный, с кожаной мебелью и картой Московской области во всю стену. По карте были рассыпаны флажки: двенадцать синих я опознал сразу, а десятка полтора серых расшифровке не поддавались. Сам хозяин вышел из-за стола навстречу — сухой и прямой, пиджак без галстука.

— Дмитрий Андреевич. Геннадий? — Рукопожатие у него было коротким и точным, как штамп в паспорте. Даже сейчас я не увидел в его ауре удивление по поводу моего нахождения тут. — Проходите, садитесь. Чай сейчас будет. Кофе не предлагаю: после шестидесяти это уже вопрос дисциплины, а не удовольствия.

Чай принесли в тонких стаканах с подстаканниками, как в поезде дальнего следования. Подстаканники были старые, советские, с космонавтами. У таких предметов всегда есть функция: они сообщают гостю, что хозяин ценит прошлое и умеет его использовать. Орлов был радушен, как капкан с бантиком, и я приказал себе не забывать про бантик ни на секунду.

Первые десять минут ушли на погоду, ремонт симферопольской трассы, здоровье и виды на клубнику. Вёл эту увертюру Орлов, неторопливо и со вкусом: времени у него было явно больше, чем у нас обоих. Я прихлёбывал чай и держал лицо в режиме вежливой полудрёмы.

— Как погостила Тамара Андреевна? — спросил он, подливая Романову из чайника. — Воронеж — город основательный.

Романов на полсекунды завис над стаканом. Я мысленно похвалил его за то, что только на полсекунды.

— Погостила хорошо, спасибо. Пирог испекла с яблоком и черносливом.

— С черносливом — это правильно. — Орлов кивнул одобрительно. — Семья вообще правильная вещь, Дмитрий Андреевич. В нашем возрасте — особенно.

Осведомлённость он выложил на стол спокойно, вместо визитки. Смотрите: я знаю, кто к вам приезжал и когда. Ничего личного, просто у меня длинные руки и хорошая память. Зеркальная сталь его ауры стояла ровно, без единой складки, и от этой ровности на языке у меня собиралась морская вода. Я отхлебнул чаю. Чай против морской воды помогал слабо.

— Ну что ж. — Орлов отставил стакан. — К делам. Только сначала один вопрос, для порядка. — Он повернулся ко мне, и взгляд у него сделался вежливым до стерильности. — Я ведь вас, Геннадий, недавно просил: в чужие дела не соваться. А вы, смотрю, уже и с Дмитрием Андреевичем подружились. Быстро у вас получается.

Вот он, первый ход. Не наезд даже — замер глубины. Я ответил ровно, без паузы и без спешки:

— А мы давно