Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов Страница 34

— За рулём много слушаю. Аудиокниги. Глазами читать некогда, честно скажу.

— И что слушал последнее?

— «Мартина Идена» переслушивал.

Ложка Тамары Андреевны замерла над тарелкой. Взгляд сделался профессиональным, острым, как нож для разрезания страниц.

— Интересный выбор для шофёра.

— Так там пусть и не про шофёрскую жизнь, но схожесть есть, — сказал я как можно проще. — Мужик пахал, учился, наверх выбился, а наверху оказалось холодно и никого. Я, когда первый раз слушал, полдороги проехал мимо своего поворота.

На языке у меня в этот момент вертелось совсем другое: что в оригинале финальная глава звучит суше и оттого страшнее и что перевод тридцать восьмого года честнее позднейших. Мартина Идена я когда-то читал по-английски, в самолётах, и обсуждал его с одним оксфордским профессором за коньяком. Всё это богатство пришлось проглотить целиком и заесть борщом. Скучным, Викторов. Скучным и простым.

— Мимо поворота, значит. — Тамара Андреевна помолчала, и перечная искра в её охре разгорелась. Потом она повернулась к брату. — Дима. А он у тебя не так прост, как одет.

— Я ему то же самое говорю, — с ноткой гордости отозвался Романов. — Постоянно.

— Ладно. — Она вернулась к борщу. — Не так прост — это не диагноз, это свойство. У меня читатель один был, тракторист, так он Монтеня в очередь заказывал. Сорок лет наблюдаю: по одёжке у нас встречают только те, кому по уму проводить нечем.

Я ел борщ и думал, что с этой женщиной надо держать ухо востро круглосуточно. Ройтман со своей методичкой не встречал воронежских библиотекарей.

— А родня у тебя есть, Геннадий? По маминой линии?

— Бабушка. В десятом колене. — Тут пришлось слегка соврать. — В деревне под Тулой живёт, в Дубках.

— Погоди. — Тамара Андреевна оживилась. — Это которая молоко Диме передала? Он мне все уши прожужжал: «настоящее, с Зорьки». Банку я, между прочим, уже вымыла и велела ему положить туда чего-нибудь достойного. Пустую банку возвращать — это к разрыву отношений, у нас в Воронеже за такое из дома можно вылететь.

— У нас в Дубках та же уголовная статья, — подтвердил я. — Бабушка предупредила слово в слово.

— Потому что правила общие, где Воронеж, где Тула — неважно. — Она удовлетворённо кивнула, и я сообразил, что две женщины, ни разу не видевшие друг друга, только что обменялись верительными грамотами через трёхлитровую банку. Дипломатия старой школы работала без интернета и без сбоев.

Дальше меня прогнали по Серпухову, по мойке, по Толяну — на слове «начальник производства» Тамара Андреевна одобрительно хмыкнула: «Правильно. Людей надо называть тем, что они делают, а платить за то, что они есть». Потом четверть часа рассказывала про свою библиотеку: как в девяностые топили печку списанными газетами и спасали фонд от сырости, как возила книги в сельский филиал на попутках и как нынешние читатели берут «полистать» электронно, а плакать приходят по-прежнему в читальный зал, в бумажную тишину. Слушать её было легко и весело, и я поймал себя на том, что расслабился по-настоящему, без техники безопасности. С этой роднёй следовало быть начеку даже в хорошем: расслабленного человека она читала ещё быстрее собранного.

* * *

Пирог внесли на отдельной доске, торжественно, как знамя части. Он был высокий, с плетёной решёткой поверху, и по кухне от него шла волна яблочного духа с чем-то тёмным, винным на дне.

— Яблоко и чернослив, — объявила Тамара Андреевна. — Рецепт бабки нашей с Димой, Прасковьи. Тесто ставится с вечера, и не дай бог торопить.

Я вспомнил две полученные инструкции — бабушкину школу и Лерину консультацию, — дождался, пока прожую первый кусок по-настоящему, и сказал то, что думал, а думал я в этот момент исключительно о пироге:

— Тесто на сливочном масле и, похоже, на желтках, поэтому мякиш жёлтый и тяжёлый, в хорошем смысле. Чернослив вымочен… в чём-то креплёном?

За столом стало тихо. Романов замер с чашкой на весу и смотрел на сестру с азартом болельщика.

— В кагоре, — медленно сказала Тамара Андреевна. — Чернослив в кагоре, сутки. Дима. Он у тебя точно шофёр?

— Он у меня диагност, — с гордостью ответил Романов.

— Вижу. — Она отрезала мне второй кусок, шире первого ровно вдвое, и это была высшая награда, доступная в её системе поощрений. — Ешь. Диагностам положено усиленное питание.

За вторым куском разговор свернул на старые времена, и я слушал, стараясь запоминать всё: как они с братом росли в Калуге, как Дима паял приёмники и спалил бабкин сарай «в научных целях», как она уехала по распределению в Воронеж и осталась там на всю жизнь. Романов при сестре менялся на глазах: молодел, размахивал руками, перебивал. Сапфировая его глубина стояла спокойная, прогретая до самого дна, и поверх неё плясали золотые блики.

А потом случилось то, ради чего, как я понял позже, Тамара Андреевна и затевала весь этот обед. Она отставила чашку, посмотрела на брата, на меня, снова на брата и сказала негромко:

— Дима. Ты представь нас наконец по-человечески. А то сидим, как в очереди в регистратуру: все всё знают, никто не скажет.

Романов поднялся. Одёрнул свитер жестом, которым, наверное, когда-то одёргивал пиджак перед защитой проектов, и положил руку мне на плечо. Рука была тяжёлая и тёплая.

— Тамара. Это Гена. — Голос у него дрогнул на втором слове, и он не стал этого прятать. — Мой сын.

Слово «сын» он уже произносил — по телефону, в машине, в кабинете, между делом и по делу. Вслух, при родне, стоя, с рукой на плече — впервые. И у меня, человека с двумя биографиями и одной на двоих усталостью, защипало в глазах так, что пришлось уткнуться в чай. Внутри молчали оба: Макс, у которого отца не было никогда, и Гена, у которого он был всю жизнь, только за кадром. Молчание у них вышло общее, на два голоса.

— Ну вот. — Тамара Андреевна кивнула, будто приняла работу. Глаза у неё блестели. — А теперь можно и чай. Наш. Семейный.

Чай сопровождался фотосессией. Выяснилось, что Настя ещё утром выставила матери техническое задание: «фотоотчёт со смотрин, минимум пять кадров, дядю Диму заставь улыбаться». Тамара Андреевна вооружилась телефоном и командовала расстановкой с уверенностью военкора: меня посадили между ней и Романовым, пирог выдвинули на передний план как главное действующее лицо, а Романову было велено «убрать это выражение защиты