Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов Страница 30

со своей конторой на Земляном Валу сидел где-то в середине этого списка, и оставалось надеяться, что сидел он там глубоко и неприметно. Дёргаться было поздно и вредно: любое моё движение в ту сторону рисовало стрелку на карте. Правильная тактика называлась скучно — жить свою жизнь. Мыть машины, подписывать ведомости, жарить шашлык. У скучной тактики имелся единственный недостаток: от неё сводило скулы.

Я вырулил на Садовое и, пока полз в потоке, набрал Дубки. Трубку бабушка взяла на пятом гудке, запыхавшаяся.

— Геночка! А я в огороде. Ты чего среди дня?

— Соскучился среди дня. И новость у меня: молоко доехало до адресата. Адресат просил передать, что тронут. Дословно.

— Тронут он. — По голосу я слышал, как она улыбается и как одновременно поджимает губы для строгости. — Ты ему скажи: пусть банку не вздумает возвращать пустую. Банка с возвратом — это к ссоре, а банка с гостинцем — к дружбе. Пусть положит чего-нибудь своего, московского. Только не конфет, их мне ты возишь.

— Передам. У него, боюсь, кроме промышленных фильтров, ничего своего нет.

— Вот фильтр пусть и кладёт! — Бабушка развеселилась. — У меня труба над печкой гудит, может, его фильтры помогут. Алиса, кстати, тебе кланяется. Мы с ней вчера твою мойку обсуждали. Она говорит: рентабельность у мойки выше, чем у шиномонтажа. Умница, всё-то она знает. Я ей говорю: рентабельность рентабельностью, а руки у внука золотые, это поважнее будет.

— И что Алиса?

— Согласилась! А куда она денется.

Разговор занял восемь минут, и после него Садовое кольцо сделалось заметно менее серым. Я довёз эту лёгкость до Варшавки, где позвонил Толян — голос у него был торжественный, как у диктора на параде.

— Шеф! Ну чего, стапель встал! Красавец, немец, Гриша вокруг него ходит кругами и гладит. Саня уже нашёл, чего покрасить, у Палыча капот «Нивы» облез, будет учебное пособие. Завтра-то в Подольск едем? Бумаги я собрал все, папку завёл, как ты учил: сверху опись.

— Едем. В девять в кафе возле МФЦ, не завтракай, я угощаю.

— О как. Ты только это, шеф… — Толян замялся, и сквозь телефон я почти видел его прищур. — Ведомость мою смотрел? А то мужики спрашивают, а я хожу важный и ничего не знаю. Надоело важным ходить.

— Смотрел. Завтра узнаешь. Скажу одно: важным ходить тебе понравится.

— Ну ты и жук, шеф.

— Учусь у лучших. У тебя вон опись сверху. Что там Серёга, кстати? Живой?

— А чего ему сделается. — Толян фыркнул. — Ему Люда опять писала. Прислала фотографию пирога и подпись: «А вот чем я встречаю дорогих гостей». Серёга полдня ходил и спрашивал у всех, считается ли он дорогим гостем, если ни разу не соглашался приехать. Дима ему сказал, что по тарифу Люды все мужики до пятидесяти — дорогие гости, а после пятидесяти — очень дорогие. Серёга теперь ждёт полтинника как амнистии.

— Передай ему: амнистия не поможет, у Люды гибкая тарифная сетка.

— Передам, пусть готовится. Всё, шеф, до завтра. Девять, кафе, ты угощаешь. Я это письменно зафиксировал, между прочим.

В Лерин дом я приехал в ранних сумерках. День, начавшийся с чертежей Ройтмана, заканчивался списком на завтра: Подольск, подписи, пробный пуск мойки. Где-то между этими строчками лежал ещё час темноты в зеркальной коробке — маленькое, глупое приключение, из которого я, кажется, вынес больше, чем из иных переговоров. В коробке не работали ни деньги, ни интерфейс, ни легенды. Работал кулак, стучащий в дверь, и человек за дверью, которому не лень отозваться.

На этом фундаменте, если разобраться, держалось всё остальное.

Глава 11

Толян ждал меня у кафе возле подольского МФЦ и выглядел непривычно парадно: спецовка на нём была свежая, глаженая, с ещё заводскими заломами на рукавах. Под мышкой он держал канцелярскую папку на кнопке, держал так, как носят награды.

— Ты чего при полном параде? — Я пожал ему руку. — У нас подписи, а не смотр.

— Документы подписывать в мазуте — примета плохая. — Толян сказал это со всей серьёзностью. — Я в костюме, если хочешь знать, два раза в жизни был: женился и в суде сидел свидетелем. Оба раза потом долго расхлёбывал. Так что спецовка. Но чистая. Компромисс.

В кафе мы заняли столик у окна. Я заказал нам по большому завтраку — Толян попытался ограничиться кофе, был подавлен авторитетом и сдался. Пока несли, он выложил из папки бумаги, разложил их веером и накрыл ладонью, как крупье.

— Значит, смотри, шеф. Порядок такой. Сначала трудовые по Грише и Сане, там всё готово, от них подписи есть. Потом бумаги по мойке. А потом… — он выдержал паузу и посмотрел на меня исподлобья, — потом ведомость. Которую ты зажал.

— Которую я подготовил, — поправил я. — Начнём с неё, чтоб ты не ёрзал. Ты весь завтрак проёрзаешь, знаю я тебя.

Я достал из своей папки два листа и положил перед ним верхний. Толян вытер ладони о штанины — жест был из старой жизни, из гаражной, где к бумаге полагалось прикасаться чистыми руками, — и взял лист.

Читал он медленно. Дошёл до своей строки, остановился. Перечитал. Сложил лист пополам, разгладил сгиб ногтем большого пальца — раз, другой, — потом развернул обратно и перечитал третий раз. За окном проехала маршрутка, в кафе зашипела кофемашина, а Толян всё смотрел в цифру.

— Шеф. — Голос у него сел на полтона. — Ну ты это.

— Подписывай давай. Остынет всё.

— Тут в полтора раза, Гена. — Он назвал меня по имени, что случалось у него раз в квартал, по большим поводам. — В полтора. Я считать умею.

— Умеешь. А теперь посчитай другое: сколько сервис сделал за последние полгода и чьими руками. Ты у меня начальник производства, Толь, де-факто уже давно, теперь будет и де-юре, там ниже написано. Должность, ответственность, процент. Читай до конца.

Он дочитал. Аура его — я старался не смотреть, но такое не выключается — полыхнула чистым золотом, а под золотом легла широкая сапфировая жила, глубокая и спокойная. Достоинство. У этого цвета вкус тёплой карамели с дымком, и я запил его кофе, чтобы не расчувствоваться самому.

— Начальник производства. — Толян произнёс это слово по слогам, на пробу. — Мужики же засмеют.

— Мужики выстроятся в очередь к твоему окошку за нарядами. Насмеются в очереди, ничего.

Он подписал. Ручку держал бережно, расписался дважды — на ведомости и на допнике, — и убрал свой экземпляр в папку с такой аккуратностью, будто вкладывал в неё стекло. Потом посмотрел на меня и сказал просто:

— Спасибо. Я жене