Лучший травник СССР 3 - Сергей Александрович Богдашов Страница 25

— С плохой! — решительно выбрала докторша обильное получение негатива.

— Ваше физическое тело слабовато. Даже если на него поставить магический конструкт, он выйдет блёклым, и без перспектив к развитию.

— Магия! Я так и знала! Но мне не верили! — восторженно щёлкнула врачиха пальцами, — Давайте хорошую!

— Если мы за неделю, под тренировками и усилением эликсирами, сможем вас привести в порядок, то возможно вы станете ведьмой.

— Что-о… мерзкой старухой с грязными ногтями и отвратительной рожей!

— Выражайтесь аккуратней. Моя жена — ведьма. И это просто единственный из видов магии, который лично вам доступен.

— Я стану ведьмой?

— Угу. Травницей, лекарем и дамой, владеющей проклятиями. Обычная тема для ведьм.

— Проклятия говорите… пусть это не моё, но я согласна! — чуть ли не взвизгнула Ирина от восторга.

— Она твоя, — сказал я жене, выходя.

— Кто бы сомневался, — ухмыльнулась моя домашняя ведьма, — Я не раз слышала, что девочкам из небогатых семей медицинский не закончить. Там или деньги плати, или ноги раздвигай. И хорошо ещё, если только ноги.

— Думаешь, что как Ира проклятьям научится, то преподов проклянёт?

— Даже не думаю. Знаю. И не стану мешать. Может, даже сама её в Свердловск свожу. Для нас это важно — знать, что мы на одной стороне.

— Только без криминала. В смысле, без убийств, — потребовал я.

— Естественно, для них это было бы слишком легко, — согласилась жена, — Мы с ней теперь каждого персонально обсудим, раз она открылась. А уж я её как следует всему нехорошему научу.

Ой, блин… что-то мне подсказывает, что в скором времени в отдельно взятом институте начнётся массовый исход преподавателей, которые начнут увольняться, думая, что это им поможет.

Но там скорей нет, чем да.

Опять же — кто я такой, чтобы мешать справедливому решению проблем?

Все остальные пусть делают вид, что первый раз про такую проблему услышали. Это я про взятки и склонению студенток к интиму, если кто не понял. Про гомогеев ничего не скажу, не в теме. Хотя, судя по всему, у них тоже есть свои «почитатели». И что бесит — это наша «вышка».

Тут процесс только начинается, но он уже упаднический.

Всё продаётся и покупается. И пусть такое было всегда, но как-то втихаря, не так нагло, как нынче начинается.

* * *

Что касается моего развития — оно шло, и активно.

Идея пришла не вдруг. Она вызревала постепенно, как нарыв, который то ли прорвёт, то ли рассосётся — но лучше бы прорвал. С тех пор как я вернулся с Капища, конструкт во мне изменился. Я чувствовал его постоянно, даже когда не пользовался Силой — он жил своей жизнью, дышал, пульсировал, тянулся к земле, к деревьям, к травам. И однажды я понял, что он не просто часть меня. Он — узел. И если таких узлов будет несколько, они смогут соединиться.

— «Дошло наконец», — пробурчал Ратибор, когда я поделился с ним догадкой.

— А ты сразу не мог сказать?

— «Я не знал, как это работает в твоём мире. У нас такие вещи назывались Источниками, и за каждый Источник бились Кланы. А ты хочешь связать свои участки в Сеть, не пролив ни капли крови. Это либо гениально, либо глупо. Я решил не вмешиваться».

Я хмыкнул. Вмешиваться он не хотел. А то, что он меня последние два месяца подталкивал к этому решению, заставляя перепроверять каждое место, где я бывал, — это так, не считается.

Участков у меня было три. Первый — кордон, мой дом, моя земля. Здесь я чувствовал себя как рыба в воде, здесь каждый куст был мне знаком, и Дуб за околицей отзывался на мой зов раньше, чем я успевал его позвать. Второй — капище за Малым болотом. С ним было сложнее: оно принадлежало не мне, а скорее — себе самому, и я там был гостем. Но после того, как оберег Агриппины вошёл в мой конструкт, капище перестало меня отторгать. Третий — Дальний Лог, тот самый, где я собирал липовый цвет для матушкиного зелья и где, как выяснилось, под замшелыми валунами спал древний ключ.

С них я и решил начать.

Первый узел я завязал на кордоне. Это было проще всего — я здесь жил, я здесь был свой. Я вышел на рассвете, когда туман ещё лежал в низинах, и направился к Дубу. Воланд плёлся следом, позёвывая и косясь на меня с недоумением: обычно в такую рань мы не гуляли.

У Дуба я сел на землю, прижался спиной к тёплой, шершавой коре и закрыл глаза. Конструкт внутри меня развернулся, как цветок, — я впервые увидел его не отдельными нитями, а целиком. Он был похож на золотистую медузу, плывущую в толще воды, и от него во все стороны расходились тончайшие щупальца-лучи. Я попросил его коснуться Дуба — и он коснулся. Дерево отозвалось низким, утробным гулом, который я не услышал, а почувствовал позвоночником. Внутри ствола, на уровне корней, что-то зажглось — не огонь, а скорее обещание огня, тлеющий уголёк, которому суждено гореть вечно.

— Первый есть, — сказал я вслух, и Воланд на всякий случай тявкнул.

Со вторым узлом вышло сложнее. Капище не было моим — оно было ничьим, и это «ничьё» приходилось преодолевать.

— Ты меня знаешь, — сказал я негромко. — Я был здесь. Я оставил здесь часть себя. Теперь я прошу эту часть проснуться.

Капище молчало. Я сел на плоский камень и снова развернул конструкт. Нити потянулись вниз, в землю, в сырую глину, в холодный камень — и вдруг наткнулись на что-то. Не на пустоту, не на сопротивление, а на ответ. Слабый, как эхо, но ответ. Где-то глубоко под корнями рухнувшей сосны затеплился второй уголёк.

Я выдохнул. Два есть.

С третьим узлом пришлось повозиться дольше всего. Дальний Лог — место красивое, но с норовом. Ключ, бивший из-под замшелого валуна, был старым, очень старым, и не желал признавать над собой никакого права. Я просидел у него полдня, просто держа ладонь в ледяной воде и позволяя Силе течь сквозь пальцы. Ратибор молчал, но я чувствовал его напряжение — он боялся, что я не