Берлинская Защита - Владимир Пайлодзе Страница 25

Когда музыка Бородина оборвалась финальным громовым ударом, стадион на секунду онемел, а затем сорвался с петель в диком восторге. Главный судья соревнований, бросив короткий взгляд на бледного Майклсона, решительно нажал клавиши пульта. На световом табло вспыхнули долгожданные оценки за технику, окончательно похоронившие надежды Нового Света:

6,0; 5,9; 5,9.

Первая олимпийская «шестерка» в истории советского фигурного катания зажглась над Альпами, знаменуя безоговорочную победу советского кремния и русской воли.

Мужской ледовый триумф. Владимир Ворон.

Закрывал мужской олимпийский разряд я. Когда я медленно, плавно, шелково и бесшумно скользнул к самому центру ослепительно белой площадки, огромный стадион Кортины накрыла такая глухая, гробовая и звенящая тишина, что в морозном воздухе было отчетливо слышно, как в ложе прессы шуршат листы судейских блокнотов и нервно кашляет кто-то на самых верхних рядах трибун. Я поднял руку, замирая в стартовой позе, и под куполом зазвучала величественная, пронзительная, переворачивающая и разрывающая душу Вторая симфония Сергея Рахманинова.

Внутри меня в ту же секунду со щелчком включился холодный, расчетливый и беспощадный режим тренера-деспота из двадцать первого века. Я физически не чувствовал естественного юношеского волнения своего семнадцатилетнего пацанского тела — я жестко, поминутно, железной волей контролировал каждую микромышцу, каждый вдох и выдох своего натренированного до звона каркаса, ведя его к абсолютному, запредельному мировому рекорду, который никто не сможет побить еще добрую половину века.

Я стоял на льду, чувствуя, как привычная тупая пульсация в висках снова накатывает — плата за «выгрузку» информации о четверных прыжках из моего будущего. Но я лишь крепче сжал коньки и улыбнулся. Никто не должен видеть. Никто не должен знать.

Разбег. Крутой, свистящий вираж по часовой стрелке через весь каток, глубокий переход на ход назад и мощнейший, акцентированный, зубодробительный толчок с самого ребра титанового конька. Четверной сальхов! Четыре стремительных, безумных, абсолютно невидимых человеческому глазу оборота в разреженном альпийском воздухе. Идеальная, хрустальная, звенящая центровка оси вращения, в которой мое тело на долю секунды превратилось в ровную, гудящую струю литой стали. И хрустально чистое, ювелирное, гроссмейстерское приземление точно на задний наружный край лезвия без малейшего колебания корпуса или спасительного касания льда свободной ногой.

Трибуны Кортины сорвались на оглушительный, безумный, первобытный крик, но я уже, даже не переводя дыхания и не гася скорости, заходил на следующий элемент. Под нарастающий, мощный рев рахманиновского оркестра — резкий толчок зубцом! Четверной тулуп! Снова четыре стремительных оборота в воздухе, безупречная, каменная фиксация корпуса на выезде. Я краем глаза видел, как американские и британские судьи в первом ряду инстинктивно, со страхом вжались в деревянный бортик, словно на них со льда летел на полном форсаже реактивный истребитель МиГ-15. Они были полностью парализованы и раздавлены этой технологической мощью.

Я смотрел на трибуны и думал: в моей настоящей жизни, в две тысячи тридцать пятом году, я бы сейчас сидел в своём пустом доме в Харбине. Смотрел бы по телевизору фигурное катание. Но того дома больше нет. Той жизни больше нет. Есть только это тело, этот лёд, эта Олимпиада. И я один несу это бремя.

А на последних секундах программы, под финальный, в клочья разрывающий стальной купол стадиона взрыв оркестра, я исполнил то, что окончательно, беспощадно и навсегда добило всю западную спортивную экспертизу и теорию биомеханики — зубодробительный, безупречный каскад из четверного прыжка и тройного акселя, который плавно, шелково и невероятно эстетично перешел в безупречный, бесконечно затяжной низкий кораблик.

Я скользил на крутых, запредельных внутренних ребрах титановых коньков «М-2», практически касаясь подтаивающего альпийского льда правым коленом, широко и царственно раскинув руки, пока переполненный зал стадиона буквально неистовствовал, содрогаясь от топота тысяч ног, свиста и криков благоговейного восторга.

Я посмотрел на трибуны и увидел Лизу. Она сидела рядом с Берией, её глаза блестели от волнения и гордости. Она знала, что я чувствую сейчас. Она знала, потому что мы прошли через это вместе.

Судейская бригада капиталистических стран во главе с бледным, как полотно, Майклсоном сидела с абсолютно белыми, безжизненными и окаменевшими лицами. Они прекрасно, отчетливо понимали, что Холодная война на этом ледовом катке проиграна ими навсегда, без права на реванш. Их пальцы сами, подчиняясь очевидному, разгромному и тотальному превосходству сибирского кремния, советского порядка и чистого человеческого гения, выставляли на световом табло высшие, абсолютные баллы:

6,0; 6,0; 6,0.

Мужское олимпийское золото и серебро официально, тяжелым свинцовым весом улетали в Москву, не оставив буржуям во всем мире ни единого, даже призрачного шанса на протесты и апелляцию. Ловушка Ворона захлопнулась окончательно.

Друзья, первая книга полностью бесплатна. Но чтобы не пропустить выход второго тома («Да будет Княжество») и оперативно получать ссылки на новые главы (в том числе на других площадках), подписывайтесь на мой официальный Telegram-канал: Владимир Пайлодзе | Книжный клуб. Жду вас!

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Глава 8. Часть 2. Женская битва за Европу. Смятые американские надежды.

Глава 8. Часть 2. Женская битва за Европу. Смятые американские надежды.

Часть 2. Женская битва за Европу.

Едва улегся ледовый шторм после мужских прокатов, как над Зимним стадионом Кортины вновь повисло тяжелое, давящее марево интриг. На лед выходили женщины. В кулуарах судейского корпуса ИСУ американская делегация вела себя до неприличия вольготно — они заранее, до начала соревнований, вписали золотую медаль в личное досье своей главной примы Тенли Олбрайт. Заокеанские репортеры уже отправили в Нью-Йорк готовые клише заголовков о «недосягаемой американской грации, перед которой пали советские танки». Нашу сборную они цинично сбрасывали со счетов, уверенные, что женщины в СССР способны только укладывать рельсы, копать сибирские котлованы или махать флагами на физкультурных парадах.

Я сидел на нашей скамейке, спокойно затягивая чехлы на своих коньках, и краем глаза наблюдал за Тенли Олбрайт. Американка раскатывалась у противоположного бортика, лениво бросая оценивающие взгляды на наших девчонок. Она скользила плавно, спору нет, но в её движениях сквозила ленивая сытость фаворитки, за спиной которой стояли миллионы долларов заокеанских спонсоров и ручные судьи.

— Таня, Тамара, подойдите ко мне, пожалуйста,