Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов Страница 23

— Держи. Тебе передача.

Романов заглянул внутрь и вытащил трёхлитровую банку. Молоко за дорогу отстоялось, сверху лежал желтоватый палец сливок.

— Это что?

— Молоко. Настоящее, утреннее, из-под коровы по имени Зорька. От очень хорошей женщины. Она считает, что магазинное молоко — крашеная вода, а мужику в возрасте нужен кальций.

Он рассмеялся — первый раз за вечер по-настоящему — и проводил меня до лифта. Прощальное рукопожатие отдало на языке мёдом с горчинкой. Вкус человека, который боится и всё равно идёт.

* * *

На Профсоюзной вечерело. Я вырулил со двора «РомТеха», глянул на часы — начало седьмого — и по старой обязанности включил агрегатор. До Лериного посёлка час дороги, и ехать его пустым было бы расточительством сразу по двум статьям: по деньгам и по должностной инструкции, которую мне выкатила собственная голова. Способность требовала пассажиров, как двигатель требует масла. Проверять, что будет на сухом картере, я не собирался.

Заказ прилетел через минуту и лёг по маршруту почти идеально: от метро до Южного Бутова. У бордюра переминался парень лет девятнадцати с гитарным чехлом за спиной. Чехол был старый, с латкой на боку, зато ремень новенький, широкий.

Он сел, пристроил гитару между колен, буркнул «здрасте» и уставился в окно. Интерфейс развернул картинку сам: золотые искры азарта плясали поверх зеленоватой каши, и каша эта побулькивала. Вкус на языке стоял двойной — шампанское пополам с металлом. Тег висел честный: «ПАНИКА. ПРЕДСТАРТОВАЯ».

Половину Профсоюзной парень молчал и дёргал собачку молнии на чехле. Туда-сюда, туда-сюда. На третьем километре я не выдержал.

— На концерт?

— Заметно, да? — Он покосился на меня в зеркало.

— Гитара выдаёт. Играешь или слушать едешь?

— Играю. — Собачка молнии замерла. — Первый раз за деньги. Ну, как за деньги… бар платит, если люди досидят до конца. Такая у них система мотивации.

— Жёстко. А люди — свои придут или чужие?

— В том и беда, что чужие. Своим я уже сто раз играл, свои хлопают из вежливости. А тут сидят незнакомые, пиво пьют, им вообще на меня… — Он оборвал сам себя и опять взялся за молнию.

Я вспомнил зал «Ленкома», семьсот эмоциональных фонов и себя, выжатого досуха. Потом вспомнил другое: как эти семьсот фонов полыхнули единым золотом на «Я тебя никогда не забуду». Толпа умеет давить. Она же умеет нести.

— Открою тебе штуку, которую понял на своей шкуре. — Я перестроился в правый ряд, чтобы не отвлекаться. — Зал хочет, чтобы у тебя получилось. Всегда. Люди пришли радоваться, у них вечер пятницы, пиво и надежда на хорошую музыку. Они болеют за тебя по умолчанию, понимаешь? Провалы им неинтересны, провал портит всем вечер. Так что там, в баре, сидит не комиссия. Там сидят твои болельщики, которые об этом пока не знают.

Парень думал. Зелёная каша булькала медленнее.

— А если рук не будет? Ну, тряска эта. У меня на прогонах пальцы дубеют.

— Первой ставь песню, которую можешь сыграть со сна, в темноте и в варежках. Не самую эффектную. Самую вбитую в пальцы. Руки согреются на знакомом, а голова тем временем поймёт, что никто не умер, и отпустит.

— Со сна и в варежках… — Он хмыкнул. — Есть такая. Я её года три играю, уже видеть не могу.

— Вот она и откроет. Заодно проверишь: если зал живой на заезженной вещи, значит, дальше можно всё.

Остаток дороги он расспрашивал, где я играю сам. Пришлось честно ответить, что пою в бане, аккомпанирует пар. У подъезда бара — вывеска мигала через букву — парень расплатился, вылез, потом наклонился к окну.

— А вы точно таксист?

— Я диагност, — сказал я. — Иди. Болельщики ждут.

Золото в его ауре к этому моменту стояло ровно, зелень ушла на дно. Заказ получился из лёгких, из тех, что по руке: способность взяла своё и даже не выставила счёта. Голова осталась ясная. Я развернулся на Бутовской развязке и поехал к Лере.

Дорога за город дала полчаса тишины, и тишину эту я потратил на инвентаризацию. День выдался двухэтажный. На первом этаже лежало утро с банковским приложением, где сошёлся до копейки филиппинский баланс. На втором — отцовский кабинет и фамилия Орлов, произнесённая вслух. Между этажами болталась моя собственная лестница: обещание, данное Лере над чёрной водой. Манильская история закончилась, отговорки кончились вместе с ней. Я поймал себя на том, что репетирую первую фразу, как парень с гитарой репетировал свою заезженную песню. Со сна, в темноте и в варежках. Смешно: переговоры с полковниками я был готов провести без подготовки, а разговор с женщиной, которая варит мне суп, требовал прогона.

* * *

Ворота посёлка узнали машину раньше охранника: створка поползла, когда я ещё тянулся к кнопке. У дома горело окно кухни, и за стеклом двигался силуэт с половником. Половник меня насторожил.

— Только не пугайся, — сказала Лера вместо приветствия, — я решила повторить том-ям. По памяти. У Розы он получался рыжий, а у меня почему-то бордовый. Думаю, это от характера повара зависит.

— Съедобный?

— Смотря что ты называешь съедобным. Острый он… как бы тебе объяснить. Помнишь силинг-лабуйо?

— Помню. Ты тогда полчаса разговаривал шёпотом.

— Ну вот примерно та же школа. — Она сняла кастрюлю с огня и посмотрела на меня внимательнее. Взгляд у неё переключился, как объектив: с бытового на рабочий. — Так. У тебя лицо человека с новостями. Хорошими или как обычно?

Аура у неё стояла тёплым янтарём, по краю бежала любопытная золотая рябь. Я вдохнул поглубже. Репетиций у меня не было, зато была ясность: тянуть больше некуда.

— Лер. Помнишь, на море я обещал: расскажу главное, когда манильская история закончится. Она закончилась. Во вторник, третьим переводом. Так что наливай свой бордовый суп, только обязательно лайм возьми — он остроту погасит и садись. Рассказывать буду.

Она выключила плиту. Разлила суп по тарелкам, достала вино и всё это молча, без единого вопроса. Умение не торопить собеседника я ценил в ней отдельно: в переговорных этим умением владеет один из двадцати.

— В девятом году, — начал я, — один гаражный умник рассказал мне про смешные интернет-деньги. Биткоин называются. Мужики ржали, крутили пальцем у виска. А я купил. На пять тысяч рублей, из чистого упрямства: бесит, когда ржут хором. Купил и забыл. — Вот тут я даже на секундочку не врал — их действительно купил, вот только Макс. — Ключи от кошелька убрал в надёжное место, и лежали они там больше десяти лет.

— Сколько? — тихо спросила