Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов Страница 20

— Максимка. — Бабушка села напротив, и голос у неё стал тихий и ясный. — Этот милицейский начальник из твоего рассказа — он ведь чужую славу тогда себе забрал, так выходит?

— Так и выходит, бабуль.

— И отец твой тридцать лет пустому месту кланяется. — Она покачала головой, и в глазах её стояло старое крестьянское презрение к такому сорту людей — вековое, глубже любой обиды. — Знаешь, как у нас говорили? На чужом горбу в рай въехать норовит. Ты отцу-то скажи. Только, Макс… — она накрыла мою руку своей лёгкой тёплой ладонью, — ты аккуратно скажи. Человеку тридцать лет веры разом отменят — это как пол из-под ног. Подстели чего-нибудь.

Я посмотрел на неё и в который раз подумал, что все мои аналитики, стратеги и Интерфейсы вместе взятые стоят дешевле одной бабушкиной ремарки.

— Подстелю, бабуль. Обещаю.

* * *

Уснул я в ту ночь не сразу. Лежал на печи, слушал, как потрескивает остывающий дом и как за стенкой бабушка бормочет сквозь сон что-то мирное, и думал о двух вещах попеременно. Первая была деловая: как подать отцу правду, чтобы она сломала долг, а не самого отца. Вторая была моя собственная, из застарелых: Лера, самолёт, тёмное море под крылом и «расскажу, когда закончится». Манильская история закончилась вчера утром, третьим траншем. Слово, данное над тёмным морем, вступало в силу, и оттягивать его исполнение можно было неделю, месяц — но не год. Я поймал себя на странном: мне впервые хотелось, чтобы этот разговор уже случился. Устал носить, вот что. Даже у вранья во спасение есть грузоподъёмность, и моя была выбрана почти до предела.

Спал я после этого крепко и без снов. Утром бабушка накормила меня оладьями, налила в банку молока «отцу передашь, магазинное у них там разве молоко — вода крашеная» — и перекрестила в дорогу вместе с машиной.

На крыльце, уже прощаясь, бабушка задержала мою руку в своих.

— Максим. Ты когда отцу будешь его тридцать лет отменять — ты рядом сядь, плечом к плечу. Через стол такое не говорят. — Она поправила мне воротник движением, каким поправляла, ещё в детстве. — И вот ещё. Ты уж реши сам, конечно. Только человек он, судя по всему, прямой, а прямому в кривой игре одна дорога — сломаться. Ты крутить умеешь, он нет. Вот и подумай, кому какую работу.

Я ехал потом и думал, что бабушка, не выходя из Дубков, за один вечер разобрала позицию глубже, чем я за сутки. Ещё с дороги я сделал один звонок — Ройтману, без подробностей: Герман Аркадьевич, на этой неделе мне понадобится ваша голова по чувствительному семейному делу, готовьте место в графике. Ройтман ответил, что чувствительные семейные дела — его любимый жанр после нечувствительных, и пообещал среду.

К Романову я приехал к полудню, предупредив звонком. Он открыл сам, вглядываясь в моё лицо ещё с порога.

— Есть новости, — сказал я. — Где у тебя компьютер? Показывать буду.

Мы сели в его кабинете, среди полок с технической литературой, и я разложил перед ним всё, что ночью проверил сам по бабушкиным ссылкам, а утром догнал по архивам: газетные публикации девяносто седьмого и девяносто восьмых годов, заметку областной газеты об операции ФСБ, судебную хронику девяносто девятого по делу Свиридова и пару поздних краеведческих статей. Там сходились даты, фамилии следователей, названия ведомств — и стояли слова «в режиме секретности от районных подразделений» в старом интервью начальника областного управления.

Романов читал молча и долго: возвращался к началу, перечитывал, листал туда и обратно, увеличивал шрифт. Руки его лежали на столе по обе стороны клавиатуры, и я видел, как пальцы правой начинают мелко подрагивать — он заметил сам, убрал руку на колено.

— Сентябрь, — сказал он наконец глухо. — Заявление я подавал в августе, числа двадцатого. А в конце сентября их взяли. Всё сходится по датам… — Он откинулся и посмотрел в потолок. — Он же ничего не сделал, Гена. Вообще ничего. Он мою бумагу в стол положил и ждал. А потом чужую работу мне продал за вечный долг.

— Похоже на то. Доказательств его бездействия у нас нет и не будет, но картина по открытым источникам однозначная: группировку взяли федералы, по своему делу, втайне от местной милиции. Твой майор узнал о задержании из сводки, как все.

— Тридцать лет. — Романов произнёс это ровно, по слогам, как читают показания прибора, в которые отказываются верить. — Я тридцать лет считал себя его должником. Я за него тосты поднимал, Гена. Про себя, но поднимал. Тамаре сколько раз говорил: не наговаривай на человека, он мне дело спас… — Он потёр лицо ладонями, сверху вниз, как смывают. — А она всё видела.

Он встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна. Сапфировая толща ходила теперь крутыми волнами, и сквозь неё пробивался новый цвет — тёмно-красный густой гнев, какого я в этом спокойном человеке не видел ни разу. Гнев мне был понятен и даже полезен: он выжигал из отца тридцатилетнюю вину быстрее любых моих аргументов.

— Ладно. — Он повернулся. — Что делать будем? Теперь-то я ему точно ничего не должен. Позвоню и откажу, всё, вопрос закрыт.

— Можно и так, — сказал я. — А можно иначе. Сядь, Дмитрий. Расскажу, что я думаю.

И я рассказал. Излагал я минут пятнадцать, по-инженерному, зная аудиторию: без эмоций, по блокам, с рисками и контрмерами по каждому блоку. Романов слушал так, как слушал, наверное, защиту чужих проектов, — весь внимание, карандаш в руке, на листе сами собой появлялись квадратики и стрелки.

Орлову нужен «РомТех» целиком, заём и тендеры — упаковка. Ему нужна чистая компания с историей, именем, допусками и репутацией — входной билет в промышленную экологию, куда он собрался перекладывать деньги. Прямой отказ он съест и зайдёт с другой стороны — через банк, заказчиков, проверки, аренду: инструментов у него много, и все грязные. А вот чего он не ждёт — что его собственную схему развернут против него. Он считает Романова наивным должником? Прекрасно. Пусть должник согласится на переговоры. Сами переговоры при этом идут долго, вязко, скучно, с юристами, и в каждом раунде условия будут чуть-чуть сдвигаться в нашу пользу — Орлов стерпит, он вложился в эту партию временем и самолюбием. Заём возьмём, но структурируем так,