Пока цветёт Сакура - Алекс Крэйтон Страница 2

— Не заморачивайся. — Семён Павлович бросил ручку на стол, и та, откатившись, уткнулась в стопку накладных. — Клиент хочет купить себе мастифа. Английского. Понимаешь? Не дворнягу с помойки, не немецкую овчарку, каких разводят в каждом втором дворе, а мастифа. Собака весом под девяносто кило, соответственно, дом у этой собаки должен быть под стать — и статусу хозяина, и габаритам животного. У клиента, между прочим, коттедж в «Сосновой Роще», триста квадратов, ландшафтный дизайн от москвичей, и эта будка должна вписаться в общую концепцию, как он выразился, «усадьбы». И главное — платит он за это хорошие бабки, так что обижен не будешь. — Он помолчал, глядя на Дмитрия изучающе, как смотрят на инструмент, которым пользуются давно и привыкли к его капризам. — Только сроку тебе на всё про всё пять дней. Успеешь? Если нет — возьми себе в помощь Ваську Пантелеева. Он на подхвате побудет.

Дмитрий ещё раз посмотрел на чертёж. Пальцы сами потянулись к краям листа, прикидывая масштаб. Уже в эту секунду в голове начали вставать на место первые детали: обвязка из бруса, каркас, утеплитель, внешняя обшивка. Он думал о дереве — о том, какую породу выбрать для лаза, чтобы не коробило от влаги, о том, как правильно рассчитать уклон крыши, чтобы вода не застаивалась. Это было привычнее и понятнее любых посторонних разговоров. Руки двигались сами, автоматически, повинуясь не столько мысли, сколько какому-то древнему знанию, живущему в суставах и мышцах, передаваемому от одного движения к другому, как эстафетная палочка. Он резал, строгал, снимал фаску, придавая доскам ту самую округлую форму, которая должна была имитировать бревенчатый сруб. Рубанок шёл ровно, с тем мягким, шелестящим звуком, от которого у столяров-профессионалов начинало мерно покачиваться сердце — ритмично, спокойно, как метроном. Стружка, тонкая, почти прозрачная, падала на пол, сворачиваясь в завитки, похожие на локоны. Он не замечал ни шума цеха, ни того, как за окном менялся свет — от яркого, полуденного, до приглушённого, предвечернего, золотистого, ложившегося на верстак тёплыми полосами. Постепенно в голове установилась тишина. Не пустота — именно тишина, похожая на ту, что бывает в лесу ранним утром, когда ещё не проснулись птицы, но воздух уже полон ожидания звука. В этой тишине не было места ни одной мысли о деньгах, об ипотеке, о том, что Аня снова получила тройку по математике и учительница звонила Елене с едва скрытым упрёком, что Лера переодически прогуливает уроки, словно это сама Елена в этом была виновата. Дерево требовало полного внимания и концентрации. Оно забирало его целиком — руки, глаза, дыхание. Каждая доска была другой: где-то проходил скрытый сучок, где-то волокна шли под углом, и рубанок нужно было вести иначе, мягче, почти нежно, иначе поверхность пойдёт «волной» или, ещё хуже, сколется. Дерево не прощало рассеянности, но зато щедро платило за внимание — гладкостью, теплотой, той особенной, живой текстурой, которую не способна повторить ни одна имитация.

Через час он выточил первые заготовки для стен. Они получились идеальной формы: каждая плотно, без зазоров входила в паз следующей, и когда он сложил их на верстаке, они легли друг к другу так, словно росли вместе в одном стволе и лишь теперь, спустя десятилетия, вернулись к единству. Он провёл ладонью по стыку — палец не нашёл ни малейшей щели. Это было маленькое, почти незаметное торжество, и Дмитрий позволил себе короткую, кривоватую улыбку — одну из тех, что человек дарит не другим, а себе, в моменты, когда мир на секунду становится правильным.

В обеденный перерыв, проходивший в подсобке — тесном помещении между цехом и складом, где пахло пылью, растворителем и вчерашней едой, — Дмитрий сидел на перевёрнутом ящике из-под фурнитуры и пил остывший чай из кружки с отколотым краем. Он меланхолично жевал купленный перед работой пирожок с мясом — тесто было плотным, мякоть внутри — скупой, больше лука и перца, чем мяса, но он не обращал внимания на такие мелочи. Рядом, на таком же ящике, сидел Коля Чижов, обивщик мебели. Коля был человеком, для которого молчание было противоестественным состоянием, вроде задержки дыхания: он мог продержаться минуту, может, две, но потом начинал говорить — не выбирая темы, не заботясь о том, слушают ли его. Сейчас он рассказывал про свою жену, потом — плавно, без всякого перехода, — про тёщу, потом — о том, как они «снова поцапались» из-за того, что тёща приехала без предупреждения и начала перевешивать шторы в их комнате.

— … Я ей говорю: «Зинаида Васильевна, мы же договаривались, вы звоните, прежде чем приезжать!» А она мне: «Я что, к чужим людям приехала? Я к дочери приехала!» И ведь не поспоришь — логика у неё железная, как дверная коробка из нержавейки. А Наташка стоит посередине кухни и на меня смотрит, как будто это я тёщу вызвал, как будто это я ей телеграмму послал: «Срочно приезжай, муж обнаглел, шторы вешает без разрешения, где ему вздумается!»

Коля говорил громко, размахивая ложкой, которой размешивал сахар в стакане. Дмитрий кивал в такт, жевал, глотал чай, но мысли его были далеко — за стенами подсобки, за пределами цеха, за горизонтом той жизни, которую он видел каждый день. Он часто вспоминал о том, как в детстве, лет в двенадцать, дед показал ему, как вырезать из липовой чурки ложку. Обычную деревянную ложку, кривоватую, неказистую, но — свою. Как дед держал нож — уверенно, но нежно, как врач держит скальпель, — и говорил: «Смотри, Димка, дерево — оно живое. Ты с ним не воюешь, ты с ним разговариваешь. Спрашиваешь: чем ты хочешь быть? Ложкой? Ручкой для ножа? Или просто останешься поленом для печки?» Дима слушал, и ему казалось, что дерево действительно отвечает — тихо, на своём языке, запахом, теплом, податливостью волокон под лезвием. Сейчас этого деда уже не было пятнадцать лет, и ложка та давно рассохлась, но ощущение того, первого разговора с деревом, жило в Дмитрии до сих пор. И именно его он искал каждый раз, когда брал в руки рубанок. Именно его иногда находил. А иногда — нет.

Домой он возвращался усталый, с запахом древесной пыли в волосах и под ногтями, с той особенной, тягучей усталостью, которая селится не столько в мышцах, сколько где-то глубже — в костях, в позвоночнике, в