Берлинская Защита - Владимир Пайлодзе Страница 18

Особенно сильно нервничала Лиза — в реальной, моей старой истории известная как Гунди Буш, главная олимпийская надежда Германии. Семнадцатилетняя хрупкая девчонка с огромными, испуганными глазами шла по Дивногорскому манежу так, словно её вели на расстрел.

Я стоял у бортика, наблюдая за ней. Внутри меня старик-тренер усмехнулся — он видел таких сотни. Талантливые, но напуганные. Те, кто не верил в себя. Те, кого нужно было сломать и собрать заново.

— Герр Владимир, — тихо подошел ко мне Фреймут, бывший чемпион ФРГ, высокий, худой парень с арийской внешностью и педантичными манерами. — Мы... мы не знаем, чего ожидать. Нас предупреждали, что русские — варвары. Что они заставят нас работать до изнеможения. Что нас будут допрашивать.

Я посмотрел на него спокойно:

— Фреймут, вы профессионалы. Я тоже профессионал. Мы здесь не для политики. Мы здесь для спорта. Если вы будете работать — я буду работать с вами. Если вы будете халтурить — я найду тех, кто будет работать. Понятно?

Он кивнул, но я видел: он не до конца понял. Он ждал другого. Он ждал идеологических лекций, политических допросов, принуждения. А получил простое, деловое объяснение.

— Хорошо, герр Владимир, — тихо сказал он. — Мы будем работать.

— Тогда начинаем, — кивнул я. — Завтра в восемь утра на льду. Не опаздывайте.

Он усмехнулся:

— Немцы не опаздывают, герр Владимир. Это в нашей крови.

— Тогда увидимся завтра, — сказал я и ушел.

На следующий день я пришел на каток за час до тренировки. Я хотел посмотреть, как немцы ведут себя без меня. Они уже были там — все двенадцать человек. Стояли у бортика, разговаривали тихо, на немецком. Лиза смотрела на лед с тем самым выражением, которое я знал — страх и желание одновременно.

Я встал на лед и начал разминаться. Тройной аксель, тройной лутц, тройной флип — один за другим, без единой помарки. Немцы смотрели на меня с открытыми ртами.

Когда я закончил, я подошел к бортику:

— Теперь ваша очередь. Показывайте, что вы умеете.

Они выходили по одному. Фреймут — чисто, технично, но без огня. Лиза — с ошибкой на приземлении, но с хорошим вращением. Остальные — кто лучше, кто хуже.

Когда все показали, я собрал их у бортика:

— Хорошо. Но недостаточно. Вы катаетесь как в пятьдесят первом году. А нам нужно кататься как в пятьдесят шестом. Через два года — Олимпиада в Кортине-д'Ампеццо. Там будут канадцы, американцы. Они сильные. Но мы будем сильнее. Потому что у нас есть то, чего нет у них — сибирский кремний, немецкая точность и русская ярость. И у вас есть я.

Лиза подняла руку:

— Герр Владимир, а что мы будем делать по-другому?

Я усмехнулся:

— Всё. Всё, чему вас учили, мы забудем. Мы начнем с нуля. С биомеханики. С физики вращения. С математики прыжка. Вы будете учиться не кататься. Вы будете учиться летать.

Они переглянулись. Было видно: они не до конца понимают. Но они видели, что я умею. Потому что я не кричу, не унижаю, не угрожаю. Я просто работаю.

Первые недели прошли тяжело. Немцы не привыкли к моим методам. В их школе тренировались через повторение — пятьдесят раз одно и то же движение, пока не запомнит. Я же требовал понимания — почему именно так, а не иначе. Какая сила, какой угол, какой вектор.

Фреймут однажды не выдержал:

— Герр Владимир, ваши методы — это безумие. Мы не понимаем, зачем нам знать физику. Мы просто должны кататься.

Я посмотрел на него спокойно:

— Фреймут, если ты не понимаешь, почему ты делаешь то, что делаешь — ты не спортсмен. Ты робот. А роботы не выигрывают Олимпиады. Выигрывают те, кто понимает. Те, кто чувствует лед, кто живёт на льду.

Он замолчал. Но я видел: он думает. И это хорошо.

Через неделю он пришел ко мне после тренировки:

— Герр Владимир, я понял. Вы правы. Когда я понимаю физику — я чувствую лед лучше. Я знаю, что произойдет. Я не боюсь.

Я кивнул:

— Вот теперь ты начинаешь становиться спортсменом.

Лиза адаптировалась быстрее. Она была талантливой, но она была напугана. Ей нужно было не только понять технику — ей нужно было поверить в себя.

Однажды после тренировки она подошла ко мне, бледная, с красными глазами:

— Герр Владимир, я не могу. Я боюсь. Я боюсь, что не справлюсь. Что я подведу команду. Что я подведу... вас.

Я посмотрел на нее спокойно:

— Лиза, ты не подведешь. Потому что я не позволю тебе упасть. Я буду рядом. Каждый раз. Каждый прыжок. Каждое вращение. Ты не одна. Ты в команде. И команда не дает упасть.

Она заплакала. Тихо, беззвучно. Я не стал её утешать — я не утешал. Я просто стоял рядом. Потому что иногда человеку нужно просто знать, что кто-то рядом. Что он не один.

Через месяц она уже не боялась. Она летала. И я видел: она начинает чувствовать лед так, как чувствовал я.

Быт в немецком городке был странным. Немцы жили отдельно от советских спортсменов — в своих домиках, со своей едой, со своими привычками. Но постепенно границы стирались.

Однажды вечером я увидел, как Фреймут играет в шахматы с нашим Всеволдом Бобровым. Они сидели у окна, играли молча, сосредоточенно. Это был первый раз, когда я увидел, как немец неформально общается с советским спортсменом.

Я подошел к ним:

— Кто выигрывает?

Бобров усмехнулся:

— Этот немец — дьявол. Он видит на три хода вперед.

Фреймут кивнул:

— Шахматы — это как фигурное катание. Нужно думать наперед. Нужно чувствовать партнера. Нужно знать, что он сделает, прежде чем он сделает.

Я усмехнулся:

— Вот видишь, Фреймут. Ты уже начинаешь думать, как русский.

Он рассмеялся:

— Герр Владимир, я думаю как профессионал. А профессионалы везде одинаковы.

Это было именно то, что мне нужно было услышать. Интеграция шла. Не через политику, не через идеологию. Через спорт. Через общее дело. Через взаимное уважение.

Мои фигуристы — Людмила Белоусова