Другая жизнь Ромы Гончарова 3 - Поток Нейтрино Страница 15

— Только уговор, Гончаров, — сказал Семен Аркадьевич, не отпуская мою руку. — Аттестат твой с тройками никто не переписывал и переписывать не станет. Медаль тебе выдали отдельным приказом. Чуешь момент?

— Чую, Семен Аркадьевич. Тройки мои, заработанные, так что пусть живут.

Потом завуч отперла ключиком стеклянную створку, и меня попросили расписаться на паспарту под снимком для истории. Я расписался, стараясь не думать о том, сколько первоклашек будут срисовывать эту закорючку, а приказ сложил и убрал во внутренний карман.

— В понедельник выйдет номер, — пообещал фотограф, зачехляя аппарат. — Первая полоса, если голова не отберет.

Семен Аркадьевич проводил его до дверей, вернулся и тихо сказал, усмехнувшись в усы:

— Наша с тобой бумага, выходит, отработала до последней строчки. Приказ храни там же, где расписку: в аттестате им обоим самое место. Все, Гончаров, не задерживаю.

Наши тем временем толпились у доски и расходиться не спешили. Я посмотрел на ребят: на Пашку, который уже показывал Лере что-то руками, Ирку, которая сосредоточенно подсчитывала нас по головам, удостоверяясь, что никто не сбежал раньше времени, Витька, с обалделым и немного загадочным видом любующегося новым стендом, — и понял, что не хочу, чтобы это кончалось прямо сейчас. Когда мы еще вот так соберемся? Скоро разъедемся кто куда, и хорошо, если на будущее лето досчитаемся половины.

А заодно — таймер в углу глаза напомнил о себе — можно и с системой рассчитаться.

— Народ! — криком перекрыл я гвалт. — Слушайте сюда. Сегодня в семь вечера — Коса, у спасательной будки. Рядом уютный летник есть, вот там и посидим.

Про то, что я угощаю, говорить не стал, иначе система не засчитает.

— Да к черту этот летник, — скривился Пашка. — На фиг деньги тратить? Давайте, как всегда, на пляже.

— Точно! — загомонили остальные.

— Ну ладно, тогда на Косе, — кивнул я. — В общем, посидим напоследок, пока все в городе. Кто как?

— Я за! — первым, как всегда, отозвался Пашка.

— И я! — воскликнула Лера и тут же спросила: — А гитару возьмешь, Ром?

— Возьму. Ирка, а ты тетрадку свою бери, будешь адреса переписывать. Игорь, Тимур — вы тоже приходите.

Черкасов, скромный до полной замкнутости, дернул плечом и ничего не ответил, и его единственный друг Тимур коротко кивнул за двоих…

До дома я добрался с чувством, что день, начавшийся с загадочного звонка завуча, пока складывается подозрительно хорошо. Настроение поднялось еще выше, когда я уже на лестнице ощутил запах маминых пирожков… «Маминых»… Сложно объяснить, но я уже начал думать о женщине, которая младше меня в той жизни лет на восемь, как о матери. Видимо, такое прошито на уровне подкорки и телесной памяти, и никакому вселенному разуму это не изменить.

Мать выглянула из кухни и увидела футляр у меня в руках.

— Это чего у тебя, Ром?

— Это, мам, золотая медаль, — сказал я, открыл футляр и положил ее на стол, поближе к свету. — За Испытание. Приказ пришел, сегодня в школе вручили.

Мать недоверчиво посмотрела на медаль, очень осторожно взяла ее в руки… и так и села.

— Господи, Ромка… — сказала она. — А чего же ты молчал? Мы бы с отцом… Ромка, да чего же ты молчал-то⁈

— Я сам не знал, пока до школы не дошел, мам. Вообще, думал, ругать будут.

— Дай-ка! — потребовала Таська и вытянула медаль. Взвесила в ладони, приложила к груди и посмотрелась в стекло серванта. — Тяжеленная. А носить ты ее будешь, Ром?

— Буду. По большим праздникам.

— На пенсии будешь носить, перед внуками выпендриваться, — хмыкнула Таська, погладила медаль пальцем и закрыла крышку. — А пока пусть в футляре лежит, сохраннее будет.

За обедом я рассказал все по порядку: и про фотографа, и про то, что родителей не звали, потому что приказ пришел только вчера, и про то, что вечером собираю класс на Косе. Мать тут же загорелась, велела взять пирожков «а то что это — арбузы одни» и до самого вечера собирала мне сумку. Отпустила с наказом: в воду в темноте не лезть и вернуться до десяти. Ну, или хотя бы до полуночи.

* * *

К семи на Косу сошлись почти все, кто был утром в школе, и даже Савченко, сбежавший от репетитора. Солнце уже садилось за порт, песок отдавал дневное тепло.

На расстеленном у спасательной будки покрывале выстроились бутылки ситро, сетка с кружками и сумка с мамиными пирожками, Кравец с Пашкой в четыре руки нарезали арбузы, а Витек, не удержавшись, все-таки приволок бидон пива, потому что «ну а как иначе?».

Черкасов пришел последним, когда все уже расселись, взял ломоть арбуза и устроился поодаль на перевернутом ящике. Никто его не трогал.

Обязательное задание № 10 выполнено. Осталось: 4.

Окошко мигнуло и свернулось, а я выдохнул. Осталось четыре из четырнадцати. Надеюсь, под конец система не станет жестить.

Дальше вечер шел так, как должен был еще на Пашкином дне рождения: без ненужных пари, чужих гостей и городовых. Солнце скрылось за морем, потянуло прохладой, и Кравец развел костер из плавника — не для тепла, а чтобы было на что смотреть.

— А помните, как Ясенева минус потеряла у доски, а ты его нашел? — спросил он, обгрызав арбузную корку. — Я-то на сборах был, мне потом раз десять пересказали, как тогда Клавдия Петровна чуть журнал не выронила, а Кира потом неделю ходила задумчивая.

— Не неделю, а один вечер, — невозмутимо поправила Кира.

— А как рыжий на субботнике ботинок в цементе утопил? — вспомнила Гурьева. — До дома потом на одной ноге скакал!

— Зато нога чистая осталась, — не смутился Пашка. — Хоть одна.

Дальше ребята вспоминали школьную жизнь, перебивая друг друга, и чем дальше, тем длиннее выходил список: дежурства, двойки, чей-то сбежавший на географии хомяк, экзамены Испытания, которые в мае казались концом света. Два месяца прошло всего, а ощущение было такое, будто школа осталась в далеком ностальгическом прошлом.

Мавриди, разложив на коленке тетрадь, переписывала адреса: Пашка — мореходка, Григорян — областной, химия, Кравец — физкультурный, Черненко — медицинское, Савченко — педагогический. Гурьева божилась, что пойдет работать на радио, и никто даже не засмеялся, потому что ну а куда же еще ей идти с таким голосом.

— Теперь ты, Гончаров… — занесла ручку Ирка Мавриди и спросила: — Новосибирск?

— Не-а, Москва.

— Как Москва? — ахнула Гурьева. — А лунный институт? По телевизору же показывали, как вас там по полигону водили, луноходы всякие показывали! В газетах писали, что ты спишь и видишь, как там работаешь!

— Луноходы