Хранитель подземелья - Сергей Восточный Страница 15

Ну ничего. Потребую видео с камер в метро. Камеры стоят буквально на каждом углу. Они всё зафиксировали.

— Слово предоставляется матери потерпевшего Оболонского Андрея Андреевича — Оболонской Виктории Витальевне.

Со своего места поднялась женщина. Красивая, ухоженная, с идеальной укладкой, в дорогом костюме, который простому смертному не достать. Лет тридцати пяти, не больше. Холодные синие глаза смотрели на скамью подсудимых с такой ненавистью, что у меня мурашки побежали по спине. Она смотрела на меня. Только на меня.

— Мой сын Андрей всегда был высокоморальным, интеллигентным человеком, — начала она, и в её голосе звенел металл. — Несмотря на свой относительно молодой возраст, он уже занимал высокое положение в обществе, которого достиг исключительно за счёт своих высоких профессиональных и человеческих качеств. Теперь, в результате действий каких-то наркоманов-отморозков, мой сын навсегда остался инвалидом.

Она выдержала паузу, глядя мне прямо в глаза. Я не отвёл взгляд. Пусть видит, что я не боюсь.

— Я не прошу суд о жестоком решении, — сказала она, и её губы тронула лёгкая, едва заметная улыбка. — Я лишь молю о справедливости.

Она села. Судья кивнул, что-то пометил в своих бумагах.

— К сожалению, записи с камер видеонаблюдения, расположенных в метро, были повреждены, — объявил он. — Но свидетельских показаний и материалов, выявленных в результате судебной экспертизы, более чем достаточно для вынесения обвинительного приговора.

Повреждены. Камеры, которые никогда не выходят из строя, вдруг оказались повреждены.

Я нервно хихикнул. Кажется, у меня начиналась истерика. От волнения я терял нить происходящего. Всё вокруг казалось похожим на какой-то нелепый спектакль — с заранее написанным сценарием и предрешённым финалом.

Я посмотрел на своих адвокатов. Их было двое — назначенных системой. Они не задавали вопросов, не возражали, не требовали пересмотра материалов. Они просто сидели и смотрели в свои планшеты, делая вид, что работают. Иногда один из них поднимал глаза, встречался со мной взглядом — и тут же отводил, словно ему было стыдно.

Так дело не пойдёт. Они что, так и будут молчать⁈ Дело уже идёт к приговору!

Осознание того что вот-вот произойдёт непоправимое, предало мне сил действовать.

Я поднял руку.

Судья не обратила внимая, продолжив что-то зачитывать. Мой адвокат, увидев что я творю, приложил палец к губам и прошипел: — Тс-с-с-! Тихо!

— У меня есть что сказать! Все их слова — наглая ложь. — Не обращая более внимания на адвоката, встал с места перебил на полуслове судью я.

— Подсудимый, перебивать суд запрещено. Я делаю вам первое и последнее предупреждение. Будете говорить, когда вас спросят. Вернее, говорить будет ваш адвокат! Иначе, вы будете удалены из зала за неуважение к суду!

— Ваша честь, я требую ознакомиться с записями камер наблюдения! — настаивал я. — Не могли же они все сразу выйти из строя⁈ Может быть есть экспертиза об их неисправности?

— Удалите обвиняемого из зала суда. За оскорбление участников процесса я назначаю вам штраф в размере двух тысяч условных единиц. — судья стукнула по столу молотком.

Не обращая более внимания на моё возмущение, двое дюжих охранников схватили меня за руки и потащили из зала.

Адвокат потерпевших, тот самый в чёрном костюме, тем временем поднялся и начал зачитывать свою речь. Пока меня тащили из зала, я не слушал. Я смотрел на девушку. Она сидела, опустив голову, и плакала. Я хотел верить, что это слёзы стыда. Что её заставили. Что она не по своей воле.

Но, возможно, я просто хотел верить.

Я уже скрылся за дверьми судебного зала, когда, судья поднялась с места:

— Суд удаляется для вынесения приговора.

Глава 4

Наказание

Вы, наверное, удивлены тем фарсом, который развернулся в зале суда?

Признаться честно, я тоже.

К месту происшествия оперативно прибыли сотрудники полиции — на удивление быстро, словно их кто-то вызвал ещё до того, как всё случилось. Они сразу скрутили нас с Игорем и повезли в отделение. Нас ни о чём не спрашивали. С нами не разговаривали. Просьбы о звонке или адвокате игнорировались с таким видом, будто мы требовали чего-то неприличного. Даже воду и еду нам дали только к середине следующих суток, когда мы уже практически умирали от жажды и голода.

Моего собрата по несчастью звали Игорь Антипенко. Тот самый мужик, что пришёл на помощь. Увидев происходящее, он, так же как и я, не смог пройти мимо и, на свою беду, вмешался. Теперь он сидел на соседней скамье — такой же оглушённый, подавленный происходящим, как и я.

А теперь, спустя десять дней, из зала суда нас выводят конвоиры.

Словами не передать, насколько я был потрясён и ошарашен. Серьёзно. Направляясь в суд, я даже не подозревал, что окажусь на скамье подсудимых. По наивности мне казалось, что за мои действия меня должны, наоборот, как-то поощрить. Ну, максимум — слегка пожурить за превышение пределов допустимой самообороны. Но никак не дать срок в сорок лет принудительного нахождения в капсуле виртуальной реальности с кучей каких-то ограничений.

Сорок лет.

Я даже не мог осознать эту цифру. Она не укладывалась в голове. Сорок лет — это больше, чем я прожил. Это целая жизнь, которую у меня отнимали. И это была не игра за моего персонажа «Гарпуна». Нет. Всё намного хуже.

Реальные наказания — такие, как колонии и тюрьмы — давно упразднили. Слишком дорого, слишком накладно содержать столько людей в одном месте. Пригодная для жилья земля — на вес золота. Охрана, кормёжка, медицина, постоянный контроль — всё это стоило бешеных денег. А главное — постоянный риск. Бунты, побеги, человеческий фактор, конфликты заключённых друг с другом. Вечно возмущающаяся общественность, требующая гуманности по отношению ко всем людям, вне зависимости от совершённых ими проступков. Тюремщики уставали, надзиратели ошибались, заключённые находили способы обойти систему. Это было неэффективно. Несовременно.

Поэтому все наказания перешли в виртуальную реальность.

Зачем создавать ужасные условия в реальной тюрьме, напрягаться, держать огромный штат охраны, всегда быть готовым к бунтам и побегам, когда можно создать любые, самые страшные и тяжёлые условия в запрограммированном мире? При этом в реальности люди не страдают — всё абсолютно гуманно, так сказано в официальных документах. И плевать, что при стопроцентной чувствительности уровень ощущений ничем не отличается от настоящего. Боль остаётся болью. Усталость — усталостью. Смерть — смертью. Но тело абсолютно целое, лежит в камере, лишь зашкаливающие