Таксист из Forbes 7 - Ник Тарасов Страница 15

Баржа дошла до маленького водопада, развернулась и потащилась обратно. На обратном пути у берега обнаружилась деревянная платформа, с которой местные мальчишки прыгали в реку — разбегались по доскам и летели, поджав ноги, поднимая тучи брызг, под одобрительный рёв других ребят. Один, самый мелкий, лет шести, боялся и не прыгал, стоял на краю, и вся река ждала. Прыгнул. Вынырнул с таким лицом, что ребята на барже зааплодировали, как в самолёте после посадки.

— Вот это я понимаю — переговоры с собой, — сказала Лера, провожая мелкого прыгуна глазами. — Стоял, боялся, всё взвесил и прыгнул. Некоторым взрослым бизнесменам поучиться нужно.

— Каким, например?

— Не скажу. Он себя узнал.

Я аплодировал вместе со всеми и в какой-то момент осознал, что за два часа на этой реке ни разу не вспомнил про Манилу, про сумму и про человека с одышкой. Часы шли, таймер тикал, и мир не рушился. Может быть, в этом и состояла главная технология здешних мест: они занимали собой всё поле зрения, не оставляя площадей под тревогу.

* * *

На обратном пути с реки Лера дремала у меня на плече, сытая и умиротворённая, и сквозь дрёму бормотала итоги: холмы — десять из десяти, Бой — двенадцать из десяти, песня — вне конкурса. Джоджо поглядывал на нас в зеркало и улыбался так, будто лично всё это построил, вырастил и спел.

Буко-пай на обратной дороге Джоджо действительно организовал — тёплый пирог с кокосовой начинкой, который мы съели прямо у придорожной лавки, обжигаясь и подставляя ладони под крошки. До вечера оставалась пара часов, и мы потратили их на пляж Панглао — широченную белую дугу, по которой ходили, не сговариваясь, у самой воды, по щиколотку в тёплой пене. Лера собирала ракушки, браковала девять из десяти и комментировала работу прибоя как поставщика: ассортимент широкий, контроль качества хромает. Закат по случаю нашего отъезда выступил с перевыполнением: небо над проливом развернуло такие малиновые и золотые полосы, что народ на пляже стоял лицом на запад молча, как на гимне.

Вечером был ужин у воды и рейс на Палаван с пересадкой, о которой Лера отозвалась коротко: «Переживём. Дома выспимся». Слово «дома» относилось к вилле, и никто из нас этого не поправил.

Пересадку мы скоротали в полупустом зале, где Лера разложила на соседних креслах добычу двух дней и провела ревизию: ракушки, шляпа, магнит с долгопятом, пакетик сушёного манго для Толяна — «передай, скажи, от боевой подруги». Про Толяна она вспомнила сама, без подсказки, и это отдельно легло мне куда-то под рёбра: мои люди становились её людьми, реестры сливались.

В самолёте, где-то над тёмным морем, она вдруг отложила телефон с фотографиями и повернулась ко мне. Лицо у неё было спокойное и собранное, отпускное золото в ауре стояло ровно, и сквозь него шла одна тонкая, твёрдая, вертикальная линия — решимость.

— Ген. Один вопрос, и я закрою тему навсегда. Можешь не отвечать по существу, просто скажи, как есть. То, что было в Маниле, — это закончилось или продолжается?

Я посмотрел на неё. Врать в лоб не хотелось до тошноты, правда целиком не влезала ни в один самолёт.

— Продолжается, — сказал я. — Закончится в ближайшие дни. И когда закончится — я тебе расскажу. Не всё, Лер. Но главное расскажу.

Она кивнула медленно, взвешивая каждое слово из моих трёх предложений на своих переговорных весах.

— «Расскажу» принято и запротоколировано. — Она снова взяла телефон, потом добавила, не глядя: — Я ведь не из любопытства, Ген. Мне просто надо знать, из какого материала у нас фундамент. Я один дом уже строила на песке, больше не хочу.

Ответить на это было нечем, и я сделал единственное честное, что мог: взял её руку и держал до самой посадки.

* * *

Вилла встретила нас за полночь тёплой темнотой и стрекотом цикад. На столе ждала записка Розы: «Добро пожаловать домой! Манго дозрели, я положила в холодильник». Герман Аркадьевич спал и по случаю нашего возвращения не проснулся — аристократ.

Лера уснула, едва коснувшись подушки. А я вышел на террасу — уже по сложившемуся ритуалу этой поездки — и достал телефон.

Ночь пахла садом и морем, и после трёх перелётов за два дня терраса ощущалась причалом: качка кончилась, можно вставать на якорь. Я сел в своё плетёное кресло — оно уже стало моим, у кресел это быстро, — и минуту просто сидел, оттягивая главную проверку, как оттягивают вскрытие конверта с результатами анализов.

Статусы от людей Багио приходили весь день, каждые шесть часов, как заказано: «в работе», «курс зафиксирован», «первая часть отправлена», «вторая часть отправлена». Я открыл банковское приложение с ленцой, не ожидая ничего: по всем расчётам, банковская цепочка должна была жевать эти транши ещё сутки.

На экране висело push-уведомление.

Зачисление. Первая часть — ровно та, которую я утром посчитал на бохольской дороге между холмами и долгопятами, — стояла на счёте, целая, до копейки. Ниже, во входящих банка, лежало письмо о втором платеже: «в обработке, ожидаемое зачисление — 48 часов».

Я сидел в темноте и улыбался, как дурак. Цикады пилили, море внизу перебирало камни, в холодильнике дозревали манго, и где-то под террасой ворочался во сне Герман Аркадьевич. Первая гиря с весов сошла. Оставались вторая и третья, и ещё сорок восемь часов чужой честности, на которую я поставил всё, — но сегодня, этой конкретной ночью, счёт был в мою пользу.

Я убрал телефон, спустился по лестнице к пляжу и постоял у воды. Ночное море дышало ровно, вдалеке мигал бакен, под ногами фосфорно вспыхивала и гасла кромка прибоя. Хотелось разбудить Леру и сказать ей… что? Что первая часть суммы, о которой она не знает, пришла из города, о котором она не спрашивает, по сделке, про которую я расскажу «не всё, но главное»? Я усмехнулся в темноте. Праздновать в одиночку было нечестно, праздновать вслух — рано. Я выбрал компромисс: набрал полную грудь морского воздуха и выдохнул за нас двоих.

— Работаем, мистер Багио, — сказал я проливу.

Пролив не ответил. Он вообще был не из разговорчивых, этот пролив, и, пожалуй, именно за это я его и полюбил.

Глава 6

Последние дни на острове прошли так, как и положено последним дням хорошего отпуска, — с ускорением. Время, которое в первую половину текло мёдом, под конец перешло на лёгкую рысь, и мы оба