Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов Страница 11

А чего именно она ждала к пятнадцатому, я не знал и раньше. Долг «на всю жизнь вперёд» — её слова, её счёт, природа его мне неизвестна до сих пор. Может, доля. Может, деньги, обещанные за работу на глубине двадцати трёх метров. Может, что-то вовсе из другой оперы, о чём я не догадываюсь, потому что знал эту женщину три года и, как выяснилось на той глубине, не знал совсем.

И ждала ли она решения суда как условия расплаты, или её календарь совпал с судебным случайно — тоже вопрос. Если ждала, то её дедлайн сорвался вместе с заседанием, и Артуру сейчас предъявляют за просрочку, а он ходит со своим свежим страхом и рассказывает ей про обстоятельства непреодолимой силы. Если календарь у неё собственный, то пятнадцатое прошло, и что-то уже случилось или не случилось, а я об этом узнаю в лучшем случае из светской хроники, в худшем — никогда.

Вопросов набралось три, ответов ноль. Я аккуратно снял всю связку с руля и переложил на полку, где у меня копятся вопросы без ответов. Полка ощутимо прогибалась. Надо будет как-нибудь провести там инвентаризацию, подумал я, и списать хотя бы просроченное.

Магазин съел двадцать минут. Тележка, список в телефоне: молоко, мясо на ужин, овощи, сахарная кость для Барона. По мясу я застрял у витрины дольше разумного — прикидывал, тянет ли среда на утку, решил, что утка подождёт пятницы, взял говядину. На кассе передо мной пожилой мужчина долго отсчитывал мелочь за хлеб и кефир, кассирша ждала спокойно, без вздохов, и я мысленно поставил ей плюс — по нынешним временам редкая выдержка. Список я составил заранее, предусмотрительно, ещё на террасе, перепроверил дважды — и всё равно ушёл без соли. Есть вещи сильнее прогресса.

* * *

Домой я вернулся к часу. Разобрал пакеты, вручил Барону кость — тот принял её с достоинством сеньора, получающего оброк, унёс в тень под смородину и лёг там к миру спиной, чтобы никто не претендовал. Тимур при обходе показал мне большой палец: обед у них, стало быть, уже состоялся.

Обед у меня стоял в холодильнике со вчера — окрошка, приготовленная в приступе борьбы с июлем. Я вынес тарелку на террасу, сел за стол, до крошек на котором так и не дошли руки, и принялся есть, листая телефон.

В чате «ВикторАвто» шёл обычный полуденный трёп. Чат этот жил своей жизнью давно и без меня: сто с лишним водителей, из которых половину я в глаза не видел, а вторая половина не догадывалась, что бывший коллега Гена имеет к названию парка отношение более личное, чем им кажется. Выходить из чата я не стал в своё время сознательно. Лучшей сводки о состоянии холдинга снизу, с асфальта, не придумаешь: наверху могут врать пресс-релизами сколько угодно, а водитель, которому задержали выплату, напишет об этом в чат через минуту.

Сегодня обсуждали подачу — тариф опять перекроили, и старожилы объясняли новичкам, что раньше было хуже, но лучше. Кто-то выложил фото очереди на медкомиссию с подписью «третий час стою, врач один на всех». Вован в четвёртый раз за месяц продавал свою «Оптиму»: «состояние идеальное, не бита, вложений ноль». Под объявлением рыдали в комментариях все, кто хоть раз видел эту «Оптиму» живьём, и спрашивали, ноль вложений — это до или после замены двигателя. Я ел окрошку и листал всё это вполглаза, как листают за обедом газету, — привычный шум, из которого ухо само выхватывает знакомые фамилии.

Потом, в четверть второго, написал Саня Домодедово:

«мужики у брата на работе дурдом полный. он же у меня в головном офисе сидит, у викторовских. говорит вторую неделю страховая всех дрючит запросами. какой-то Ракитин. затребовал ВСЁ по бывшему шефу за последние годы — договоры, полис, допники, командировки, приказы, чуть ли не пропуска на парковку. бухгалтерия воет, юристы ночуют)))»

«страховой бабок жалко, классика))» — отозвался Лёха 748.

«во дают, — написал Вован. — премию хоть выпишут пацанам за сверхурочные?»

«ага. выпишут. грамоту)))»

«а я говорил — шеф живой, — не унимался Лёха. — вернётся и всех этих проверяющих сам уволит))»

«он вернётся и первым делом тариф на подачу вернёт, помяните моё слово))»

Дальше чат покатился к шиномонтажу — кто-то спрашивал, где в Видном переобуться не за конские деньги, и ему уже советовали три адреса, один другого дальше.

Ложка у меня встала на полпути к тарелке. Я положил её обратно, придержав пальцем, чтобы не звякнула о край, — в пустом доме соблюдать тишину было не перед кем, руки решили сами. Под ложечкой сделалось холодно, по-февральски, и окрошка тут была ни при чём.

Я отлистал вверх и перечитал Санино сообщение. Потом перечитал ещё раз, медленно, по словам, взвешивая каждое, — так я в понедельник читал определение суда.

Дежурный запрос страховой выглядит иначе, я таких запросов за прошлую жизнь навидался с обеих сторон стола. Письмо на бланке, исходящий номер, список из пяти пунктов: полис, справка, выписка, месяц на ответ. Таких писем у любой страховой сотни в день, и никакая бухгалтерия от них не воет, их закрывает один клерк между обедом и планёркой. Списком «всё за последние годы», с командировками, приказами и парковочными пропусками, документы поднимает живой человек — человек, у которого есть допуск, время и задача. Пропуска на парковку не запрашивают для галочки. Пропуска на парковку запрашивает тот, кто собирается восстанавливать по дням, где я был, когда, на чём приехал и с кем. Тот, кто сел читать чужую жизнь с первого листа и не намерен пропускать страницы.

И ещё одно слово в этом сообщении весило больше остальных. «Вторую неделю». Я посчитал на пальцах, туда и обратно, надеясь, что ошибся, и ошибся ровно на ноль дней. Вторая неделя запросов означала, что начались они ещё до понедельника — до зала двести четырнадцать, до перерыва и отложенного заседания. Значит, в суд Ракитин пришёл, прочитав про меня целую гору. Он вставал, просил слово и ходатайствовал об отложении, зная обо мне по бумагам больше, чем знали некоторые мои бывшие заместители. Проверка катилась полным ходом, пока я тут выбирал доски, спорил с Палычем про зазоры и жарил сырники.

А где-то в коробках, которые сейчас таскают по головному офису воющие бухгалтеры, лежала моя подпись под допником двадцать третьего года — акваланг, вертолёты. Я поставил её за сорок секунд, между двумя другими бумагами, думая