Летним вечером в подворотне - Евгений Юрьевич Лукин Страница 76

Кто бы мог подумать, что Верка – такой трудный случай!

Нет, поразить её в самое сердце можно, лишь спалив гараж вместе с машиной… Тогда уж и квартиру заодно. Спалить аккуратно, не забывая, что Веркин потолок – это ещё и пол следующего этажа…

Надежда торопливо сгребла карты в колоду и, не тасуя, раскинула снова.

Результат ошеломил её.

Дьявольщина! Чертовщина! Карты утверждали, что, если Верку лишить гаража, машины и прочего, она немедленно помирится с мужем и детьми, а семья её обратится в монолит, спаянный общей целью – восстановлением благосостояния.

Надежда встряхнула рыжими патлами и, встав, закурила. Болячку на неё какую-нибудь напустить?.. Этажом ниже слышались стоны и бормотал диск телефонного аппарата. Верка вызывала скорую – истрёпанное в склоках сердце давало перебои.

Сделать так, чтобы она весь мир возненавидела? Да она и так его ненавидит…

Может, бельмо на глаз? Да-да, бельмо – это мысль. Надежда погасила сигарету и снова подсела к столу. Карты были раскинуты в третий раз. И оказалось, что с бельмом на глазу ненавидимая всеми Верка начнёт вызывать у окружающих жалость и даже сочувствие…

Рыжая ведьма сидела неподвижно в шалаше своих распущенных волос, и истина, явившаяся ей, была страшна: какое бы заклятие ни наложила она на Верку, Веркина жизнь неминуемо от этого улучшится.

Дрогнувшей рукой Надежда смешала карты.

– Господи, Верка! – потрясённо вырвалось у неё. – Да кто же тебя так проклял? За что?

Лицо из натурального шпона

Борису Завгороднему

Он работал слесарем на Центральном рынке и, в общем, неплохо зарабатывал. В бетонных катакомбах под торговым павильоном располагались камеры хранения. Поднять мешок в зал – рубль, снести в подвал – тоже.

А по весне они с женой купили импортный гарнитур. Если кто заходил в гости, то его прямиком вели к стенке.

– Видал? – с гордостью говорил хозяин, оглаживая полировку. – Облицовочка, а? Натуральный шпон!

Гость делал скорбно-торжественное, как на похоронах, лицо и начинал кивать.

И всё было, как у людей.

А вот художник-оформитель по прозвищу Прибабах повёл себя просто неприлично. Поставленный перед стенкой, он был откровенно разочарован.

– Я думал, ты выпить зовёшь…

– Всё б тебе выпить! – с досадой сказал хозяин. – Ты погляди, вещь какая! Натуральный шпон! Нет, ты глянь! И не лень ведь было… Это они, значит, обе пластины из одного куска дерева выпиливали. А потом ещё состыковывали для симметрии…

Прибабах вздохнул безнадёжно и поглядел на полированную дверцу, рассечённую по вертикали тонкой, почти воображаемой прямой, вправо и влево от которой симметрично разбегались тёмные полосы древесных разводов.

– Во делают!.. – вдохновенно продолжил было хозяин, но тут Прибабах сказал: «Цыть!» – и поспешно отшагнул от дверцы.

– Хар-раш-шо… – снайперски прищурясь, выговорил он.

– А? – просиял хозяин. – Фанеровочка!

– Ты лицо видишь? – спросил Прибабах.

– Лицо? Какое лицо?

– Тупой ты, Вовик! – Прибабах снова шагнул к дверце и принялся бесцеремонно лапать полировку. – Глаза! Нос! Борода!.. Ну? Не видишь?

Хозяин всмотрелся и вздрогнул. С полированной дверцы на него действительно смотрело лицо. Вскинутые, с изломом, брови, орлиный нос, язвительный изгиб рта… Взгляд – жестокий… Нет! Скорее – насмешливый… Или даже требующий чего-то… Сейчас. Сию минуту.

– Слушай! – сказал Прибабах. – А продай ты мне эту дверцу! На кой она тебе?..

Хозяин обиделся. Проводив гостя, подошёл с тряпкой – стереть с полировки отпечатки пальцев Прибабаха – и снова вздрогнул, встреченный беспощадным взглядом в упор.

И кончилась жизнь. Пройдёшь по комнате – смотрит. Сядешь в кресло – импортное, гарнитурное, – смотрит. Отвернёшься в окно поглядеть – затылком чувствуешь: смотрит…

Водка два раза в горле останавливалась.

Разъярясь, подходил к дверце и злобно пялился в ответ, словно надеялся, что тот отведёт глаза первым. Чёрт его знает, что за лицо такое! Витязь не витязь, колдун не колдун… Щёки – впалые, на башке – то ли корона, то ли шлем с клювом…

– Что?! Царапина?! – ахнула жена, застав его однажды за таким занятием.

– Если бы!.. – хмуро отозвался он. – Слушай, ты лицо видишь?

– Чьё?

– Да вот, на дверце…

– А ну, смотри на меня! – скомандовала жена, и он нехотя выполнил приказание.

– Ну, ясно! – зловеще констатировала она. – Сначала башка поворачивается, а потом уже глаза приходят. Успел?

– Да трезвый я, Маш! Ну вот сама смотри: глаза, нос…

Жена по-совиному уставилась на дверцу, потом оглянулась на мужа и постучала себя согнутым пальцем повыше виска. Голову она при этом склонила набок, чтобы удобнее было стучать…

И что хуже всего – дверца эта располагалась впритык к нише с телевизором. Вечера стали пыткой. Не поймёшь, кто кого смотрит… Конечно, если дверцу открыть, лицо бы исчезло, но у жены там помимо всего прочего хранились кольца, и секция запиралась на ключ…

А рисунок с каждым днём становился всё резче, яснее. Колдун – смотрел. Мало того – хаотически разбросанные пятна и полосы вокруг его древнего сурового лика начали вдруг помаленьку складываться в нечто определённое. Натуральный шпон обретал глубину. Мерещились вдали какие-то замшелые покосившиеся идолы, и угадывалась мрачная сказочная страна, а светлое разлапое пятно в древесине превращалось в жемчужный туман над еле просвечивающим озером.

– Маш… – отважился он наконец. – А может, продать нам её, а?

– Квакнулся? – перехваченным горлом прошипела она, расширив глаза, пожалуй, пострашнее, чем у того, на дверце.

Ей-то что?.. Не видела она там никакого лица, хоть расшибись!

Вскоре пошли признаки нервного расстройства.

– Что ж ты пялишься, гад? – говорил он в сердцах импортной стенке. – Чего тебе от меня надо? Не нравится, как живу, да?.. Да уж, наверное, получше тебя!

Колдун, понятное дело, молчал. Зато стал сниться по ночам. Раздвигались стены, и тёмная высокая фигура вступала в комнату, а за спиной у неё мерцали в сумерках озёра, и плавал над ними туман, и доносились издали всплески и тихий русалочий смех… И каждый раз он каким-то чудом заставлял себя проснуться за секунду до того, как с насмешливо шевельнувшихся губ колдуна сорвётся простое и страшное слово, после которого уже ничего не поправишь…

– Сволочь Прибабах… – бормотал он, подставляя голову под струю холодной воды в ванной. – И чёрт меня тогда дёрнул…

Лекарство от наваждения нашлось неожиданно. Выяснилось вдруг, что после третьей рюмки суровое древнее лицо само собой распадается на бессмысленные разводы и полосы – и снова перед тобой честная простая дверца с облицовкой из натурального шпона. И смотри себе телевизор сколько влезет – никто не следит, никто не мешает… К концу недели, однако, он заметил, что лицо пропадает уже не после третьей, а лишь после четвертой-пятой рюмки…

Запой пресекла жена. Разув в очередной раз супруга и потрясая туфлей перед самой его физиономией, она всерьёз пригрозила, что отправит на лечение.

Он бросил пить и весь день ходил тихий, пришибленный, искательно поглядывая на дверцу. Если от кошмара невозможно избавиться, то с ним надо хотя бы примириться. Вскоре он обнаружил, что за время