Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард Страница 69

Картина Леонардо в огромной позолоченной раме нашлась в столовой виллы д'Эсте, прислоненная к стене. Ко всеобщему удивлению, вилла оказалась совершенно пустой, хотя двое слуг, получивших выходной, сообщили, что, когда они покидали ее в то утро, она, как обычно, была богато обставлена. Однако, как заметил Георг де Стааль, у исчезнувшего арендатора, без сомнения, имелся свой транспорт.

Картина не пострадала, хотя первый беглый осмотр подтвердил, что над небольшим ее участком поработала умелая рука. Лицо мужчины в черном одеянии обратилось к кресту, и в его задумчивом взгляде читался намек на надежду – возможно, даже на искупление. Рисунок кистью высох, но Георг сообщил мне, что тонкий слой лака все еще липкий.

После нашего триумфального возвращения в Париж мы с Георгом, сославшись на опасность, каковой уже подверглась картина, порекомендовали не предпринимать дальнейших попыток ее очистки или реставрации, и директор Лувра с сотрудниками запечатали ее обратно в стену с благодарными вздохами. Возможно, картина не полностью написана рукой Леонардо да Винчи, но мы чувствуем, что несколько дополнений заслужили свое место.

Больше о графе Данилевице ничего не было слышно, но Георг недавно рассказал мне, что профессор Хенрико Даниэлла, как сообщалось, был назначен на должность директора Музея панхристианского искусства в Сантьяго. Попытки связаться с ним не увенчались успехом, но Георг узнал, что музей чрезвычайно заинтересован в создании большой коллекции картин с изображением распятия Христова.

1962

The Lost Leonardo. Первая публикация в журнале Fantasy & Science Fiction, март 1964.

Последний берег

Перевод А. Бурцева

Ночью, засыпая на полу разрушенного бункера, Травен слышал шум волн, разбивающихся о берег лагуны, похожий на шум гигантских самолетов, разогревающих двигатели в конце взлетно-посадочных полос. Это воспоминание о великих ночных налетах на материковую часть Японии наполняло его первые месяцы жизни на острове образами охваченных пламенем, горящих бомбардировщиков.

Позже, после приступов бери-бери, кошмары прошли, и волны стали напоминать ему о глубоких атлантических валах на пляже Дакара, где он родился, и о том, как он вечерами сидел у окна, глядя, как родители едут домой по горным карнизам дороги из аэропорта.

Охваченный этими давно забытыми воспоминаниями, Травен неуверенно поднялся с постели, сооруженной из старых журналов, на которых спал, и направился к окаймлявшим лагуну дюнам.

Сквозь холодный ночной воздух он видел покинутые «летающие крепости», лежащие среди пальм за периметром площадки для аварийной посадки в трехстах ярдах отсюда. Травен шел по темному песку, уже забыв, где находится берег, хотя атолл был немногим более полумили в ширину. Над ним вдоль гребней дюн тянулись в тусклом воздухе высокие пальмы, словно символы загадочного алфавита. Весь остров был покрыт этими странными письменами.

Отказавшись от попытки найти берег, Травен наткнулся на следы большой гусеничной машины, оставленные несколькими годами ранее. Жар, выделившийся в результате испытаний бомбы, расплавил песок, и двойная линия следов окаменелостей, обнаженная в вечернем воздухе, змеей вилась среди впадин, подобно следам древнего ящера.

Слишком слабый, чтобы идти дальше, Травен сел между рельсами.

Надеясь, что они приведут его к берегу, он начал копать клиновидные канавки в сугробе, но они исчезали. В бункер он вернулся незадолго до рассвета и проспал в душной тишине до следующего полудня.

Блоки

Как обычно в эти изнуряющие дни, когда даже дуновение прибрежного бриза не поднимало пыли, Травен сидел в тени одного из бетонных блоков, затерянных где-то в центре лабиринта. Прислонившись спиной к шероховатой бетонной поверхности, он флегматично глядел на окружающие проходы и ряд дверей напротив. Каждый день после полудня он покидал свою камеру в заброшенном бункере среди дюн и спускался сюда. Первые полчаса ограничивался проходом по периметру, время от времени пробуя одну из дверей ржавым ключом, найденным среди разбитых бутылок и банок на песчаном перешейке, отделяющем испытательный полигон от взлетно-посадочной полосы, а затем неизбежно, словно одурманенный, направлялся в гущу блоков, переходя на бег, метался по коридорам, будто пытаясь выгнать из укрытия какого-то невидимого противника. Вскоре он окончательно заблудится. Сколько бы ни пытался вернуться к периметру, он всегда снова оказывался в центре.

В конце концов Травен бросал это занятие и садился в пыль, наблюдая, как тени ползут из щелей у подножия блоков. По какой-то причине он неизменно попадал в эту ловушку, когда солнце было в зените над Эниветоком[15], центром термоядерных взрывов.

И один вопрос неизменно интриговал его: «Что за люди могли населять этот маленький бетонный городишко?»

Искусственный ландшафт

– Этот остров – состояние души, – заметил позже Травену Осборн, один из ученых, работавших в старых загонах для подводных лодок.

Истина этого высказывания стала Травену очевидна через две-три недели после приезда. Несмотря на песок и несколько худосочных пальм, весь ландшафт острова был искусственным, своего рода артефактом, ассоциирующимся с обширной системой заброшенных бетонных автомагистралей. С момента введения моратория на атомные испытания остров был покинут Комиссией по атомной энергии, и необитаемость оружейных складов, башен и блокгаузов исключала любые попытки вернуть его в естественное состояние. Травен признал, что существовали и более сильные бессознательные мотивы: если первобытный человек чувствовал необходимость ассимилировать события внешнего мира с собственной психикой, человек ХХ века обратил этот процесс вспять. По декартовским меркам, остров по крайней мере существовал, в некотором смысле, как и немногие другие места.

Но, кроме нескольких научных работников, никто пока не испытывал желания посетить бывший испытательный полигон, а военно-морской патрульный катер, стоявший в лагуне, был снят с якоря за три года до прибытия Травена. Разрушенный вид и ассоциации острова с периодом холодной войны – тем, что Травен окрестил «Предпоследним периодом», – были глубоко удручающими. Освенцим души, мавзолеи которого содержали массовые захоронения нежити. С наступлением русско-американской разрядки напряженности эта кошмарная глава истории была с радостью позабыта.

Третий довоенный

Реальная, как и потенциальная разрушительная сила атомной бомбы играет на руку подсознанию. Даже самое поверхностное изучение снов и фантазий безумцев показывает, что в человеческом подсознании всегда присутствуют идеи о гибели мира… Нагасаки был уничтожен магией науки, поэтому Нагасаки – то самое, к чему человек приблизился сильнее всего, максимальное приближение к реализации максимальных стремлений, которые в безопасном состоянии сна и покоя всегда порождают тревожные воспоминания…

Гловер, «Война, садизм и пацифизм»

Предшествующий третий довоенный период характеризовался в сознании Травена прежде всего моральными и психологическими извращениями, его восприятием всей истории и, в частности, ближайшего будущего – двух десятилетий 1945–1965 гг., подвешенных на трясущемся выступе вулкана времен Третьей мировой войны. Даже смерть жены и шестилетнего сына в автокатастрофе