Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард Страница 49

собой, он осознал, как глупо было бросаться к телефону. Джудит в полной безопасности, едет сейчас с детьми в Лондон, а его сбило с толку предсмертное видение другой женщины. Телефонный номер, однако, застрял в памяти. Загадочный ряд цифр слетел с языка бездумно, как бывает с давно знакомыми номерами. Еще множество таких воспоминаний только и ждали, когда их позовут, – словно разум беглеца прочно обосновался в мозгу Эллиота.

Он поднял с пола газету.

…Доктора Кришнамурти Сингха. Скотланд-Ярд полагает, что он мог бы прояснить причины…

Типичный для Флит-стрит эвфемизм, составная часть сложного шифра, известного и газетчикам, и читателям. Французские газеты, не связанные английскими законами о диффамации, уже вопили бы: «Синяя Борода! Убийца!»

…Следователи дежурят у постели миссис Этель Бурджес, служившей приходящей уборщицей в доме доктора и миссис Сингх и найденной вчера без сознания под лестницей.

Миссис Бурджес! Перед глазами сразу встал образ маленькой старушки с морщинистым, как печеное яблоко, лицом. Она с боязливым упреком смотрела на него с больничной койки Мидлсекса… Рюмка с ополовиненным виски разбилась о кафель у камина. Эллиот бессмысленно уставился на осколки мокрого стекла, потом рухнул на диван и сжал голову руками, сдерживая поток воспоминаний. Помимо воли вспомнился медицинский институт в Калькутте. Мелькали полузнакомые лица однокурсников. Он помнил свой страстный научный интерес к тайнам йоги и индуистской парапсихологии, студенческое общество, опыты по передаче мыслей и тел, и скандал, когда их эксперименты закончились смертью одного из студентов. Минуту Эллиот дивился связности и правдоподобию воспоминания. Оцепенело он напомнил себе, что изучал химию… где? И обомлел, поняв, что забыл. Поспешно обшарив свою память, он обнаружил, что почти не помнит далекого прошлого: откуда он, своих родителей, детства. Вместо этого ему опять с сияющей отчетливостью представилась гребная лодка на багровом Ганге и загадочная улыбка глядящего на него темнокожего гребца. Потом он увидел другую картину: он сам, маленький, пишет в большой бухгалтерской книге, где заботливо стерты все заголовки столбцов, – сидит за столом под низким потолком из бамбуковых жердей, в комнатушке над рыночным складом отца. Чушь! Отбросив воспоминания вместе со всеми их нежными ассоциациями, Эллиот беспокойно вскочил. Сердце лихорадочно колотилось, лоб горел, сознание выстраивало фантастические связи с разыскиваемым полицией доктором Сингхом. Он пощупал себе пульс, склонившись к зеркалу над камином, осмотрел глаза, проверил зрачковый рефлекс – нет ли сотрясения.

Сглотнув сухим горлом, он уставился на руки врача, осматривавшие его тело, и решил позвонить своему доктору. Успокоительные, час сна, и он придет в себя.

В гаснущем вечернем свете цифры на диске были едва видны.

– Алло, алло, – выкрикнул он. – Ответьте, кто-нибудь!

– Да, доктор Сингх, – отозвался женский голос. – Это вы?

Перепуганный Эллиот прикрыл трубку ладонью. Он набирал номер по памяти, но не по своей. И мало того что секретарша узнала его голос – Эллиот тоже узнал ее, знал, как зовут.

Для проверки он открыл микрофон и назвал памятное имя:

– Мисс Тремейн?..

– Доктор Сингх? Вы…

Эллиот усилием воли изменил голос на гортанный:

– Простите, ошибся. Куда я звоню?

Девушка заколебалась. И заговорила – он опять безошибочно узнал ритм и интонации.

– Это Харли-стрит 30331, – осторожно ответила она. – Доктор Сингх, полиция… – Эллиот положил трубку на рычаг. В темноте устало опустился на ковер, уставился в черный прямоугольник двери. Головная боль снова барабанила в виски, потому что он пытался не замечать теснившихся в голове воспоминаний. Лестница над ним вела в мир иной.

* * *

Спустя полчаса он поднял себя на ноги. В поисках кровати, не осмеливаясь зажечь свет, ввалился в комнату и рухнул вслепую. И тут же вскочил, обнаружив, что лежит на обеденном столе. Он забыл расположение и обстановку комнат, их вытеснил другой дом – по-видимому, обычная квартира. На чужом втором этаже он нашел неприбранную детскую, заваленную игрушками и одеждой, забытые детские рисунки, изображавшие безмятежные небеса над церковными шпилями. Едва закрылась дверь, детская растаяла, как забытая картина.

В соседней комнате – спальне – на туалетном столике стоял фотоснимок с лицом миловидной светловолосой женщины – он никогда ее не видел. В темноте кровать, шкафы и зеркала обступили его как декорации сновидения.

– Рамадья, Рамадья, – пробормотал он. Губы выговорили имя умирающей женщины.

Зазвонил телефон. Остановившись на площадке темной лестницы, он слушал пронзительные трели в тишине дома. На свинцовых ногах спустился к аппарату, отрывисто ответил:

– Да?

– Привет, милый, – весело начал женский голос. В трубке слышался шум и гудки поездов. – Алло, это Хэмпстед?..

– Это Харли-стрит 30331, – поспешно перебил он. – Вы ошиблись номером.

– Ох, извините, я думала…

Отрезая голос, который на миг притянул отброшенный на задворки памяти образ, он встал у окна в передней. В узкое стекло видно было, что дождь почти прошел, и среди деревьев повис светлый туман. Промокший человек на скамейке продолжал нести свою вахту, его лицо скрыла темнота. Временами в блике света блестела мокрая одежда.

Эллиот почему-то почувствовал, что должен спешить. Он знал, что предстоит много дел: составить отчет – пока не пропали важные улики, связаться с надежными свидетелями. Пока он отыскивал в шкафу у спальни ботинки и куртку, в голове незамеченными проплывали сотни образов: сцены врачебных приемов, пациентка, которой снимали ЭЭГ, радиатор «бентли» и наклейки автомобильного клуба. Мелькали кусочки улицы неподалеку от Харли-стрит, обрывки бессчетных переходов из кабинета в кабинет, дверь «Заморского клуба», шумный семинар с пафосным докладчиком. Неприятным оказалось раскаяние в смерти жены, но его уравновесило нарастающее внутреннее убеждение, что смерть, как ни парадоксально, была во спасение, насильственным переводом в новую жизнь. Чужой и все же знакомый голос – его собственный – произнес: «Душа, подобно тонкокожему созданию, прячется в первую попавшуюся раковину. Только разбив эту раковину, заставишь ее перебраться в новую».

Пока он спускался по лестнице, несколько раз волнами накатывало головокружение. Надо было найти человека – единственного, кто мог его спасти. Пьяно покачиваясь, он взял трубку и набрал номер.

Жесткий, как полированная слоновая кость, голос ответил:

– Профессор Рамачандран слушает.

– Профессор!..

– Алло? Простите, кто говорит?

Он шумно откашлялся в микрофон.

– Профессор, поймите меня. Опухоль была неоперабельной, это был единственный способ ее спасти – метемпсихоз не только психических, но и соматических функций! – Он заговорил бессвязно, выбрасывая слова слипшимися комьями. – Рамадья ушла, она теперь другая женщина… ни она, ни другие не узнают… Профессор, пожалуйста, скажите когда-нибудь ей… и мне… одно слово…

– Доктор Сингх! – Голос сорвался в крик. – Я не могу больше вам помогать. Вам придется ответить за свое безумие. Я столько раз предупреждал, что