Друг в ненастье - Дин Кунц Страница 45

— Он симпатичный, — сказала Харпер.

— Спасибо, — сказал Бенни.

— Если бы я видел твою фотографию, пусть даже размытый снимок, — сказал Ламберт, — я бы предложил им: это ошибка — тратить время и силы на такую ничтожность, как ты.

— Ты даже фотографии моей не видел?

— Твои ценности и принципы, возможно, и есть то, что нужно подавить ради лучшего мира, но ты — лёгкая соломинка, не способная стать для других примером, не способная распространить свою опасную идеологию.

— Идеологию? Какую идеологию? У меня нет идеологии.

Ноздри Ламберта раздулись, словно он чуял гнилую правду о нежеланном госте.

— Ты — ходячая-говорящая идеология, но новой формирующейся эпохе ты не опасен: у тебя нет харизмы. Ты не великий фактор — ты peu de chose. Самый бессильный вид ничтожества. Посмотри на себя.

Бенни никогда не злился. Жизнь слишком коротка для злости, а ярость не делает ничего стоящего. Но сейчас ему хотелось защититься, особенно после того, как Харпер сказала, что он симпатичный.

— У меня было два отличных года по продажам. Я быстро поднимался в грязевом бизнесе, пока… пока не случилось это.

— У меня есть антикварные автомобили, которые стоят дороже любого дома, что ты когда-либо продал, — сказал Ламберт. — У меня есть картина Джексона Поллока, которая стоит дороже, чем все дома, которые ты продал, вместе взятые. Ты — безвестность, пустячник, мелочёвщик, и меня до глубины души бесит, что я потратил целый день, организуя твоё стирание.

— Знаешь, не всё крутится вокруг тебя, — одёрнул его Бенни. — Это не про тебя.

— Не будь идиотом. Это только про меня, — сказал Ламберт. — Ты пришёл ко мне. Я к тебе не приходил. Ко мне приходят все. Твой отец был запойным пьяницей, а твоя мать — souillon, распутная потаскуха, и ты — всего лишь последствие их взаимного опьянения.

У Оливера Ламберта была неиссякаемая энергия для препирательств и для словесной травли — и, вдобавок, богатейший словарь. Он бы продолжал порочить, поносить и клеветать задолго после того, как Бенни, обессилев, ушёл бы из этого разговора. Поэтому Бенни сказал только:

— Ты не хороший человек.

И на этом закончил.

Ламберт раздувался от гордости, услышав это обвинение.

— Я бы предпочёл умереть, чем быть хорошим. Хорошесть — убежище дураков. Смирение — для лузеров. Это суровый мир, и эффективно управлять им могут только суровые люди. Что бы ты ни пришёл у меня вымогать, тебе это не удастся, мелочёвщик вроде тебя. А теперь убирайся.

Почти невероятно, но Оливер Ламберт настолько увлёкся тем, чтобы унижать Бенни, что, кажется, почти забыл о семифутовой башне смокинговых мышц, которая утащила его из кухни и усадила на кровать.

Башня спросила:

— Они?

Ламберт перевёл взгляд с Бенни на Спайка.

— Что?

— Ты сказал: если бы увидел хоть фотографию моего друга, ты бы «предложил им, что это ошибка — тратить время и силы» на него. Они — это кто?

То, что Бенни свёлся к простому «ты не хороший человек», похоже, убедило Ламберта: значит, можно и Спайку дерзить. Он поднялся с кровати.

— Вы понятия не имеете, с кем связались. Если не хотите, чтобы вас арестовали, посадили, держали без права залога и предъявили обвинение как угрозе национальной безопасности — убирайтесь к чёрту из моего дома.

Это было ошибкой.

Левой рукой Спайк схватил Ламберта за горло и поднял над полом так, словно тот весил фунтов пять-десять. Потом — так, как может только крэггл, — он вырастил руку вместе с рукавами рубашки и пиджака до длины футов в шесть и поднял адвоката к потолку, легко стукнув его головой о штукатурку.

Пока на лице Ламберта боролись ужас и изумление, он обеими руками вцепился в запястье нападавшего, но без толку. С высоты он глянул на Харпер — и не подмигнул; на Бенни — и не скривился; на Спайка — и выдавил:

— Гх…

— Ты всего лишь курьер с завышенной самооценкой, — сказал великан. — Скажи мне, кто решил стереть карьеру и счастье Бенни. Скажи, как им удалось принудить таких людей, как Хэнди Дюрок, сыграть против него. Быстро и по делу — или я сожму так, что кровь брызнет из глаз, мозги потекут из ушей, а голова отскочит.

Бенни почти был уверен: угроза не искренняя, это просто запугивание. И всё же он сказал:

— Э-э… Спайк?

Великан посмотрел на него с лёгким раздражением, и Бенни добавил:

— Ну, я обязан был спросить.

Болтаясь на конце вытянутой руки, Оливер Ламберт вынужден был выдавать нужные сведения сквозь стиснутые зубы: Спайк давил прежде всего снизу, под подбородок, а не обхватывал горло. Ламберт говорил немного как Дональд Дак, но по тембру было ясно: это не раздражение, как у знаменитой утки перед очередным срывом, а страх.

Когда Спайк получил ответы на вопросы, он сказал:

— Олли, дружище, поскольку я душа великодушная, я склонен оставить тебя в живых и ограничить твою боль унижением. Снимай одежду.

Подвешенный мужчина выразил ужас и нежелание — и ладонь, удерживавшая его, выросла; толстые пальцы расползлись по лицу, как лепестки распускающегося цветка. Не нужно было слов, чтобы стало ясно: запечатать ему рот и нос будет нетрудно, и палач потом не будет ворочаться ночью от сожалений.

Ноги Ламберта болтались, как у мальчишки, висящего на ветке. Он кое-как стащил смокинговый пиджак — тот слетел на пол. Снял камербанд, развязал галстук, разодрал рубашку с жабо, провозился с запонками — всё это падало вниз. Брюки соскользнули по удивительно тонким кривоватым ногам, но зацепились за туфли.

Спайк резко отпустил его. Ламберт грохнулся на пол с тем же звуком, что и мешок картошки, только куда менее грациозно.

Пока опухшая рука и вытянутая рука возвращались к прежнему виду, великан сказал:

— Милая леди, вам, пожалуй, стоит отвернуться.

Улыбка Харпер подсказывала: она ожидает много смешного и ничего такого, что могло бы её оскорбить.

Бенни понимал: радоваться унижению тщеславного, заносчивого Ламберта недостойно. Хотя он и был хорошим, даже если кто-то считал его слишком хорошим, святым он себя никогда не называл. Он не отвёл взгляда.

Сняв обувь и отшвырнув спутанные брюки, Ламберт стянул майку и остался в красно-чёрных трусах с узором «арлекин», дрожа и не понимая,