Прекрасная звезда - Юкио Мисима Страница 27

Теперь перед Хагуро встала необходимость придумать теорию, которая, подобно вспышке молнии, высветит их общее прошлое и ужаснет их до глубины души. Окрасит все в пурпурный цвет, рожденный этой вспышкой.

Он смотрел на четкие очертания Идзумигатакэ, высившейся на горизонте за долинами, лесами и перелесками, городками и пригородами. Вершину венчала сверкающая снежная корона, от которой во все стороны глубокими, тяжелыми и пышными складками расходились горные склоны. Они раскинулись, словно крылья огромного белого лебедя, спрятавшего клюв в перья.

Белый лебедь… Образ чистого, сияющего зла. Множество воспоминаний и видений сталкивались в мозгу доцента. Порыв ветра из окна аудитории листает белые страницы тетради. Названия звезд, которые со школьных времен звучат в ушах диковинным рефреном… Мысли приходили и уходили, пока наконец не вылились в слова:

– Разве вы не понимаете? Мы прибыли с неизвестной планеты из системы Шестьдесят первой звезды в созвездии Лебедя. Это доказывают летающие тарелки, которые мы видели. Нравится нам или нет, но мы никогда не были людьми.

Эта теория сразу же прочно засела в головах двух спутников Хагуро. Он произнес все спокойным лекторским тоном, но в душе испытывал восторг от своего открытия, которое, будто свет, озарило его собеседников. «Вот оно что!» Теперь все вопросы и сомнения растаяли. Стало понятно, почему они так ненавидят людей.

– Получается, мы прибыли на Землю… А для чего? – спросил Курита.

Ответ Хагуро был предельно ясен:

– Чтобы уничтожить человечество.

* * *

Вскоре после того памятного дня произошло событие, укрепившее уверенность троицы в себе. Через два дня после их встречи с летающими тарелками тот самый поэт выехал из Сэндая домой, в Токио, в поезде с ним случился инсульт, и он умер.

Чтобы отпраздновать эту первую победу, все трое собрались в кафе в квартале Хигаси Итибан-тё. Доцент кафедры истории права любил придумывать разные правила, поэтому в их узком кругу ввел определенные порядки, чтобы тем самым хоть как-то заглушить обиду, которую ему нанесли в университете, не допустив к работе над уставом. Одно из таких правил касалось оплаты и гласило, что при общих встречах каждый платит за себя. Трое чокнулись чашками кофе, оплаченными по отдельности.

– Ну вот, одним меньше стало, – сказал парикмахер, облизывая губы.

– Один человек – не повод для радости. Он всего лишь один из трех миллиардов, и население Земли каждый год увеличивается на тридцать пять с лишним миллионов.

– Но я имел в виду нашего прямого врага.

– Говори за себя, Сонэ-кун. Должно быть уничтожено все человечество. Мы должны чувствовать нечто вроде того, что люди называют «гуманизмом».

– Но сегодня мы поднимаем тост только за одного человека. Верно, профессор?

– Так-то оно так, но…

И все трое весело засмеялись.

Теперь уже было ясно, что между этими тремя, столь разными и по характеру, и по роду занятий, и по возрасту, с первого же взгляда возникла какая-то связь, и они сразу поладили. У них было много общего. Например, никто из них не был красив, их всех раздражали люди, и все трое по какой-то неведомой причине ненавидели человечество.

Курита поглядывал на сидящие в кафе парочки.

– С каким удовольствием я бы всаживал в них пули, как в мишени в тире, – сказал он.

– Такой избирательный подход доказывает, что в тебе еще сохранились остатки человеческого. Вполне естественно, что мы испытываем ностальгию по человеческой оболочке, которую носили на себе столько лет. Но мы не должны тратить время на мелочи, наша задача – использовать универсальные методы. Небольшие события, вроде Освенцима и водородной бомбы, или крупные – например, сдвиги в земной коре, которые вызовут землетрясения и наводнения.

– Интересно, были инопланетяне в высших эшелонах власти нацистов?

– Похоже, что были. Но у них не получилось взять за образец природные методы, поэтому они увлекались человеческой жестокостью, скатывались в дикость. Ненависть завела их в безвыходный тупик, они зациклились на примитивной расовой теории. Вы оба можете сколько угодно предаваться фантазиям о геноциде. Для нас такие идеи – способ отвлечься от повседневной рутины, что-то вроде игры в гольф. Умерить личную злость и подняться до уровня ненависти ко всему человечеству – вот в чем цель нашей подготовки, к которой вы должны относиться с полной отдачей. Чтобы добиться этого, хочу предложить одну идею. Мы могли бы взять за правило встречаться в каком-нибудь оживленном месте хотя бы раз в неделю и, молча глядя на толпу, медитировать минут тридцать. Что скажете? Может, сейчас и начнем?

Они сидели на втором этаже у окна, откуда хорошо была видна вечерняя уличная толчея. На северном конце улицы освещение сменялось темнотой, из которой неясно проступала башня городского муниципалитета. Горевшие оранжевым неоном стрелки башенных часов покачивались в зыбком мраке. За дверями кафе, похоже, поднялся сильный ветер, как нередко бывает ранней весной. Цвета флуоресцентных ламп, освещавших здания в Хигаси Итибан-тё, были слишком холодными для этого времени года; напротив, в большом, ярко освещенном книжном магазине, как в открытом холодильнике, был выставлен на обозрение весь товар.

Поставив перед собой пустые кофейные чашки, все трое замолчали и приступили к медитации – каждый сосредоточил взгляд на выбранном объекте.

Волос Хагуро касались поникшие в отапливаемом кафе листья гринделии. Прикосновение земного растения к коже было неприятным и в то же время притягательным… Его мечты обратились к расправе над интеллектуалами.

Воображение нарисовало картину: всю мировую интеллектуальную элиту – ученых, интеллигентов, священников, художников, артистов – собирают в одном помещении, раздевают догола, заталкивают в загон с высокими стенами и морят голодом. Эти люди не способны на героическую гибель, так что смерть от голода – лучшее, что они заслуживают. Кабинетные черви, самые уродливые экземпляры человеческой плоти, явленные в своей наготе. С каким наслаждением Хагуро каждый день прижимается ухом к высокой стене загона. Время от времени до него доносятся пронзительные крики. Затем наступает долгая тишина. Проходят часы, дни, и раздаются звуки. Слышите, как перед лицом голода осыпается все, что считалось кристаллами человеческого духа, – наука, религия, философия, эстетика? Человеческая культура высыхает и с шелестом рушится, как песчаный замок. Взмахивает крылом прекрасный обычай поедания человеческой плоти… Душераздирающие крики. Долгое молчание… Высший бог человеческой культуры, последний бог, бог, пожирающий человеческую плоть, поднимается, облаченный в одежды из золотой парчи. Все, кто умудрился дожить до этого момента, слушают, что́ бог провозглашает им. Идеалы человеческой культуры заканчиваются каннибализмом, такова историческая неизбежность. Это последнее стихотворение, которое услышат уцелевшие. Великолепный мрачный ветер дует без остановки. Не в порывах ли ветра, подобных