Андрей Валентинов - Нам здесь жить. Тирмен Страница 223

– …у финиша случилось непредвиденное…

Гонки показывали в записи, не в прямом эфире. Старт мигом сменился изображением финиша. Кровать-лидер, которую с упрямством носорога толкал багровый и потный детина, подскочила на выбоине, пошла юзом и перевернулась: «толкач» не справился с управлением. Гонщик вывалился на брусчатку, ударился боком и плечом; свергнутого лидера по краю обошла другая кровать, на которой ликовал везунчик-победитель.

Камера уехала вбок, показав толпу зрителей под елкой, затем выпавшего из кровати гонщика. Тот стоял возле сцены, где готовились петь тетки из фолк-ансамбля «Смерека»: щека заклеена пластырем, от виска до уха – багровая царапина. Гонщик натужно улыбался, дергая тонкой ниточкой усов, щурил водянистые глазки и говорил в микрофон о том, что главное – участие, а не победа.

– Утешительный приз… гуляния продолжились выступлением наших любимиц…

Телефон показался тяжелым-тяжелым, будто гиря. Данька смотрел на экран, откуда давно исчез гонщик-неудачник – сейчас там пели «Смереки» про Галю, которая несет воду на зависть влюбчивому Иванку – и продолжал видеть разбитое лицо парня. Это лицо он уже видел сегодня.

В тире у дяди Пети.

Когда стрелял из «Марголина» по мишени.

8

Попасть в рай нелегко, освоиться же в нем – чрезвычайно просто. На то и рай: чистые простыни, ровное тепло огромной «буржуйки», горячий бульон с сухариками. По утрам и вечерам – чай с молоком. Настоящий, не морковный. И, конечно, книги: прямо у кровати, на полу. Даже вставать не надо, достаточно протянуть руку и чуть наклониться. Хочешь – тома Элизе Реклю издания Брокгауза-Ефрона в твердой синей обложке, хочешь – «Ринальдо Ринальдини» немецкого сочинителя Вульпиуса. Без обложки, зато все страницы на месте. В «Куно фон Кибурге» половина страниц, правда, отсутствовала, выдрана с корнем. Тоже не беда, скучный он, фон Кибург. А в общем, хорошо. Рай!

И мысли стали правильными: легкими, простыми.

Оценить все прелести рая Пьеро смог через три дня, когда окончательно очнулся. Тогда и узнал про эти самые дни. И что волноваться ему не следует, бояться нечего. Ленька Фартовый будет вечером, если нет, то всенепременно к утру.

Про Леньку Фартового мальчику рассказала Лелька – старшая по раю. Пьеро вначале удивился: Лелька – Ленька, считай, тезки. Потом подумал и обиделся. Не за себя, за Пантелкина Леонида Семеновича. Какой он этой толстухе Ленька! Ленькой у них кучера звали. Обиделся, но смолчал. В каждом раю – свои обычаи.

Толстуха Лелька оказалась не только бесцеремонной, но и приставучей. Выспрашивала, горестно вздыхала, роняла слезу, опять в расспросы пускалась. Пьеро, конечно, не сплоховал. Пусть и в раю, а лишнего болтать не след. Беспризорник он, из Малороссии, по нынешнему – из Украинской республики. Точнее сказать не может: «испанкой» переболел. Два года назад. Не помер, но память отшибло напрочь. Доктор сказал, бывает. Хоть и редко.

А зовут его Петр. Как Апостола.

С тем толстуха и отстала. Не сразу, правда. Погладила мальчика по волосам, торчащим «ежиком» после прошлогоднего тифа, без особой нужды поправила одеяло. Закатила к потолку глаза, вздохнула, колыхнув высокой грудью.

Облизнулась.

– Катись, лярва! – вполне по-взрослому сказал воспитанный мальчик Пьеро, успевший выяснить, что с людьми следует разговаривать на понятном им языке.

Лелька ничуть не обиделась и укатилась.

Леонид Семенович пришел рано утром, когда Пьеро успел умыться и сходить в уборную. Горшок, поставленный рядом с кроватью, он гордо игнорировал. На столике ждал чай с молоком, но тут хлопнула дверь в коридоре. Выскакивать и выглядывать мальчик не стал. Не маленький! И так понятно: зашел, поздоровался, чмокнул в щеку Лельку, о чем-то спросил (не о нем ли?). Голос громкий, веселый, значит, неплохи дела. Снова дверь хлопнула – и тихо.

Ждать Пьеро научился. Выпил чай, полистал третий том Реклю. Картинки (гравюры, если по-правильному) поглядел. А тут и Лелька-толстуха заглянула: раскрасневшаяся, в халате расстегнутом.

– Не спишь? Леня, не спит он!

А еще заметил Пьеро: в ушах толстухи – серьги с огоньками зелеными. Красивые, не в каждой лавке ювелирной такие увидишь. Прежде не было, а теперь – есть.

– Ну, привет, Камушек! Жив? – Вот и Леонид Семенович – в косоворотке навыпуск, пуговицы у горла расстегнуты. Улыбается: – Молодец, что не помер! А раз не помер, поехали воздухом дышать. Пострелять охота!

Пострелять? По-настоящему? Ух ты-ы-ы!..

Стреляли за Лиговским проспектом, возле железнодорожной насыпи. Пьеро не знал, что это Лиговский, но Леонид Семенович и название сообщил (когда с извозчика слезли), и велел примечать. Объяснил: раз ты в городе незнакомом, значит, будь начеку, все в голову складывай, для того она к шее привинчена. Иначе соображать не с чего будет.

Пьеро кивнул и стал примечать. Вначале шли по Лиговке, потом Расстанной улицей, затем на Боровую свернули. Домишки вокруг маленькие, заборы высокие. До конца добрались, а там пустырь с рельсами посередине. Отошли еще на сотню саженей, осмотрелись. Пусто, словно и не в городе. Значит, можно.

И начали стрелять!

– Двумя руками, Камушек. Тяжелый! Без малого три фунта, если с патронами.

– Ага!

Даже если двумя руками – все равно нелегко. Чему удивляться: «Маузер», настоящий! Модель «К-96» выпуска 1916-го, под калибр «Люгера». Несъемный магазин на десять патронов, на щечках рукояток – цифры «9» красной краской. «9» – это калибр такой, если в миллиметрах.

– Бах!

«Бах» – пока что на словах. Леонид Семенович оружие подержать дал и в прицел поглядеть. Заодно про миллиметры объяснил и про то, какая модель. «Маузеров» всяких не счесть, добавил, но этот самый лучший. Любимый. Почти что друг, а может, и не почти. Раскраснелся Леонид Семенович, разулыбался – не хуже Лельки грудастой. Велел расставить пустые жестяные банки: возле насыпи полно их оказалось.

Бах! Бах! Бах! Это уже по-настоящему. Кра-а-анты банкам. Амба! Здорово стрелял сероглазый!

И наконец…

– Целься чуть ниже, не в центр. Дыхание задержи! Мушка, целик и цель видны одинаково четко, это тебе не винтовка, братец Камушек. И не зацеливайся. Нанизал на одну нитку – лупи!

Объяснял Леонид Семенович заковыристо. Видать, не мастер объяснять. Простые вещи Пьеро и сам разумел – приходилось уже белый свет дырявить. Не из «Маузера», но кое-чему научился. Время такое было – подходящее. И расстояние плевое, шагов восемь, для самых маленьких.