Николай Симонов - О завтрашнем дне не беспокойтесь Страница 207

— Где твой дружок Сорока? Скажешь, подарю тебе нож из клыка моржа и флягу медовухи. Не скажешь, велю тебя поколотить по почкам и по роже, потому что ты уже изрядно пьян! — пригрозил ему Беллерофонт.

— Где же ему быть, как не в своем приюте. Напился, наверное, до бесчувствия и заснул, как в прошлом году, где-нибудь под столом.

Из-за этого моя сестра Инга — его бывшая жена, тогда весь праздник проревела. Срамота! — пожаловался Шалопай. Отпустив парня с миром, Беллерофонт подошел к воительнице, на кожаном колете которой он заметил изображение оленя. Это была Виктория — старшая дочь Корнея и Музы. Учтиво поздоровавшись, Беллерофонт поинтересовался у нее о месте нахождения ее сородича по прозвищу Сорока. «Не знаю такого!», — отрезала Виктория-воительница, поскольку у нее язык не поворачивался назвать славного кузена презрительным прозвищем, а тем более — разглашать военную тайну. «Даже у своей родни этот тип уважением не пользуется!», — обрадовался Беллерофонт и, собрав своих племянников, обсудил с ними новый план операции по похищению Медвяной Росы. Вряд ли Беллерофонту и его сообщникам удалось бы прокрасться в приют Белохвостого Оленя незамеченными и, засунув спящую Медвяную Росу в спальный мешок, вынести ее на руках через потайную калитку, если бы Лаванду не отвлекла Нара. Постучавшись в ворота, она вызвала Лаванду, зная, что она в приюте, на сердечную беседу. Как и Лаванда, Нара узнала об опасном задании, на которое отправилась ее старшая дочь Урсула-воительница, совершенно случайно, и с того момента вся ее душа не находила покоя. К тому же расхворалась Березка: у нее неожиданно из носа хлынула кровь и поднялась температура. Таким образом, Наре было совсем не до праздника. Лаванда и Нара присели на лавочку у ворот приюта и принялись обсуждать разные хозяйственные вопросы и семейные проблемы. Женщины и прежде поддерживали приятельские отношения, и в трудную минуту обращались друг к другу за советом. Лаванда хотела бы женить 16-летнего сына Леонтия на Березке, и на нынешнем празднике Дня Благодарения юноша собирался бросить ей букет цветов через пламя Священного Огня, а потом, уединившись с ней, забрать у нее девственность. Но Березка, как уже было сказано, разболелась, а до этого по секрету призналась Наре, что безнадежно влюблена в Тимура-Победителя Тигра. Женщины обсудили и эту проблему. И так за разговорами они увлеклись, что даже не обратили внимания на то, что нервно залаяли собаки, и как вернувшийся в приют вожак собачьей стаи по кличке Гром несколько раз пробежал мимо них, жалобно скуля и повизгивая. Первой обнаружила пропажу Медвяной Росы Стёпа, когда, возвратившись с праздника, захотела проведать свою добрейшую родственницу. Ее старшая сестра Виктория сразу вспомнила о том, что ее двоюродным братом интересовался брат Верховного вождя Беллерофонт, и высказала предположение насчет того, кто Медвяную Росу мог против ее воли похитить. Ерофей обратил внимание на то, что потайная калитка в частоколе возле шатра деда Михея закрыта с внешней стороны, причем очень небрежно. С этого места Ерофей, Корней и Гарегин пустили по следу Грома. Вожак собачьей стаи «белохвостых» с «первого нюха» взял след Медвяной Росы и привел их к «гостиному двору» возле Главного причала, где проживал старший сын Верховного вождя Кочубей со своими двумя женами, детьми и матерью по прозвищу Черная Лиса. На их требовательный стук в ворота привязанным к ним деревянным молотком долго никто не отвечал. Наконец, ворота отворились, и навстречу к ним вышла Черная Лиса — старшая жена Гонория, которая его расположением не пользовалась и по этой причине жила за пределами его резиденции, помогая своему единственному сыну Кочубею вести домашнее хозяйство. У орландов эта женщина неопределенного возраста пользовалась репутацией колдуньи, способной навести порчу и даже вызывать дождь и ураган.

— Что вам надо, «белохвостые», да еще в такую рань? — грубо спросила она стучавшегося в ворота Ерофея.

— Не у вас ли жена нашего сородича по имени Медвяная Роса? — вежливо обратился к ней Ерофей, внутренне кипя от ярости.

— Медвяная Роса находится в гостях у моего сына вместе со своим мужем Беллерофонтом — заявила Черная Лиса и издевательски засмеялась.

— Ах ты, ведьма! Немедленно покажи, где вы ее прячете! — возмутился Гарегин, который, в отличие от Ерофея, политкорректностью не отличался.

— Да не прячем мы ее. Она пошла за Беллерофонтом добровольно, и сейчас они милуются, как голубки, в летнем доме для почетных гостей.

Не верите, пойдемте, покажу — с этими словами Черная Лиса пригласила «белохвостых» войти в подворье. «Белохвостые» прошли мимо жилого деревянного дома с окнами, затянутыми рыбьими пузырями, за которым располагался огород с ухоженными грядками и разные хозяйственные постройки. Черная Лиса подвела их к небольшому четырехгранному шатру, покрытому кусками вываренной бересты, и откинула холстину, закрывающую вход. То, что они увидели, когда Черная Лиса позволила им заглянуть внутрь, повергло их в шок. Медвяная Роса и Беллерофонт, обнаженные, валялись на перине и громко хохотали. Увидев столь вопиющее безобразие, «белохвостые» попятились назад и, осыпаемые насмешками Черной Лисы, поспешили убраться прочь. Им было до слез обидно за своего сородича Тимура — Победителя Тигра, который, возможно, принял геройскую смерть, сражаясь с хунхузами.

Поведение же Медвяной Росы в этой ситуации вызывало у них возмущение и крайнее недоумение. «Стоп! Я все понял!»— воскликнул Ерофей и хлопнул себя по лбу. В это время «белохвостые» уже прошли почти половину пути до своего приюта. Ерофей спросил Гарегина и Корнея, не почувствовали ли они странного сладковато-тошнотворного запаха, когда Черная Лиса откинула полог? Гарегин и Корней признались, что, да, действительно, такой запах, они почувствовали. Поразившись догадке Ерофея, они разом воскликнули: «Это же дурь-трава!» Так, они пришли к выводу, что Черная Лиса обкурила Медвяную Росу и Беллерофонта коноплей, чтобы «белохвостые», придя за Медвяной Росой, не заподозрили ее насильственного похищения. Гарегин и Корней захотели немедленно вернуться назад. Однако более опытный Ерофей их удержал. Он предложил собрать всех сородичей и совместно обсудить, как освободить Медвяную Росу и наказать обидчика, не теряя родовой чести и достоинства.

Впервые за последние два месяца Павлов проснулся с тяжелой головой, страдая от похмелья. Рядом с ним, уткнувшись ему в здоровое плечо, посапывала Даша Воронова — 20-летняя студентка из Иркутска, 1985 года рождения. И от такого соседства его мутило еще больше. До встречи с заблудившимися во времени иркутскими экологами его обнадеживала мысль о том, что он находится в состоянии гипнотического транса и, наяву, переживает некие образы сознания, отключившегося от восприятия объективной реальности, то есть материи. В материю он верил, как в единственный якорь спасения от сумасшествия. Не раз приходила ему в голову и мысль о суициде, но он ее сразу отметал, считая себя православным атеистом. Кроме того, он знал и чувствовал, что он не одинок даже в этом неправдоподобном мире: его любят, ему верят и на него надеются. Он нащупал ногой кожаную флягу, приподнялся и к большому своему огорчению обнаружил, что медовухи в ней осталось всего на два-три глотка, которые он все-таки сделал. После этого у него слегка закружилась голова, и он решил еще немного подремать, думая о чем-нибудь прекрасном, например, о Медвяной Росе. Но долго мечтать не пришлось. Заплакала во сне, а потом проснулась Даша и, продолжая всхлипывать, сказала ему следующее: «Дима, миленький, пожалуйста, не отпускай меня от себя! Это меня Бог наказал за то, что в день освобождения заложников „Норд-оста“ я весело праздновала день своего рождения, а когда в Беслане произошла еще более страшная трагедия, развлекалась на дискотеке. Я понимала, что этого делать нельзя, но в меня словно бес вселился…» Дашино заявление его озадачило, и он осторожно стал расспрашивать ее о событиях, которые произошли в его стране и в мире за время его отсутствия. И чем дальше она удалялась в своем рассказе за 1980-е годы, тем больше ему становилось не по себе. «Да, как же эти засранцы, посмели разрушить великую страну, которую народы Евразии строили и собирали столетиями!», — кипел он от возмущения. На рассказе Даши о событиях августа 1991-го года, когда кумачовый маяк светлого будущего разложился на бело-сине-красную неуверенность, нервы его не выдержали, и он выбрался наружу. Небо сплошь было затянуто облаками. Где-то в отдалении гремел гром.