Марина Дяченко - Год Черной Лошади Страница 169

ГЛАВА ПЯТАЯ

…Сдернутый с места лагерь кочевников. Толпы повозок, ржание лошадей, подобное истеричному смеху, смех, подобный ржанию, горы тряпья на месте опрокинутых шатров, оскаленные белые зубы, веселый кураж на грани паники — и почти осязаемое присутствие близкой возможной смерти. Всеобщее единство на грани коллективного помешательства.

Исход…

Они уносили все, что могли унести, и безжалостно бросали все, что можно было бросить. Из горячечной суматохи этих часов память Ивара сохранила только безымянную руку в перчатке, последовательно расправлявшуюся с безымянным же пультом — все функции в положение «ноль». Мертвечина.

Барракуда оказался запаянным в глухой черный комбинезон с откинутым забралом шлема; на поясе его обнаружилась потертая кобура, и ее содержимое выпирало наружу краем ребристой рукоятки. Рядом с кобурой болтались на цепочке два светлых металлических браслета; Ивар не поверил глазам. Наручники? Или померещилось?

Барракуда рвался на части.

Казалось, десять разных человек мечутся по бывшему Поселку, развороченному, как тело на операционном столе. Барракуда смеялся; он казался довольным и счастливым, он излучал уверенность и силу, и в его присутствии муторные хлопоты накануне неведомого оборачивались почти праздником; потом предводитель тигардов надолго замирал, приникнув к окну встреченного по дороге монитора, и тогда Ивар видел, как по белому подбородку течет струйка крови из прокушенной губы.

В какой-то момент Ивар с Барракудой оказались в самой шахте корабля — Ивар поразился, потому что никогда не видел судов такого класса. Это было-таки грандиозное сооружение — даром что на соплях… Хотя, может быть, и не на таких уж соплях — кустарно, нестандартно, но тест не врет… Если машина прошла тест — ей можно доверить жизнь…

Впрочем, одно прямое попадание в шахту сможет прервать полет еще до начала. Они понимают это — и они идут на это. Надеются… И в суматохе сборов успевают проститься. Огромный вокзал, где пассажиры прощаются не с провожающими — друг с другом…

А потом и суета, и лихорадочная спешка вдруг оборвались; к проему люка полз Черный Камень, снятый с постамента, окруженный множеством предосторожностей, обернутый тончайшей сверхпрочной сеткой. Широкоплечий старик, выполняющий обязанности служителя, шагнул вперед:

— Очистим же наши мысли от сиюминутного, изгоним из помыслов неуверенность и страх, обратимся душей…

На погрузочной площадке собрался, кажется, весь Поселок; плотным кольцом стоя вокруг Камня, люди сосредоточились на своем странном ритуале. Сосредоточились, заставив себя забыть о времени, протекающем сквозь пальцы, приближающем неминуемый штурм, пожирающем шансы на спасение:

— Обратимся душей к святыне… не зная иных мыслей. Не зная суеты…

Стоя рядом с отрешенным Барракудой, Ивар видел, как мучительно борется с собой молодая девушка, стоящая по правую руку от старика; изо всех сил пытается обратиться к святыне — и не может, придавленная знанием об утекающем времени, о недовершенных сборах, о том, что все равно не успеется…

И все они — весь поселок — смотрят на нее и ждут. И текут секунды, отдаляя успех и неминуемо приближая всеобщую гибель. И бледное девушкино лицо делается темно-красным, и на глаза наворачиваются слезы…

Ивар успел подумать, что на чей угодно трезвый взгляд тигарды ведут себя, как умалишенные. И даже ощутил смутное раздражение — ну какая разница?! На что они тратят драгоценное время — на никому не нужную формальность?!

А потом девушка овладела собой. И сразу успокоилась, и глаза ее на мгновение сделались совершенно безмятежными, глубокими и счастливыми; только на мгновение, потому что уже в следующую секунду обряд завершился, уступив место спешке — еще более лихорадочной, напряженной, злой.

В какой-то момент запыхавшийся Ивар споткнулся и отстал; Барракуда вернулся за ним, чтобы схватить цепкой птичьей лапой не за шиворот — прямо за горло:

— Я же ПРОСИЛ быть рядом! Я НЕПОНЯТНО объяснил?!

Ивару захотелось закрыть лицо — ему показалось, что его сейчас ударят. С трудом сдержавшись, он заставил себя не отводить глаза:

— Не бойтесь, я не убегу.

Барракуда отшвырнул его — Ивар ударился затылком о стену, но смолчал.

— Перед стартом, — глухо сказал Барракуда, — я выведу тебя к воротам. А сейчас мне нужно, чтобы ты был при мне… Будь добр делать то, о чем тебя просят.

Ивар потерял счет времени; пот заливал ему глаза, Барракуда тащил его чуть ли не за шиворот, остро пищал зеленый огонек переговорного устройства, и лихорадочно перемигивались пестрые экраны, и стремительно приближался последний срок, самый последний, назначенный Командором срок…

Потом Барракуда вдруг сделался совершенно равнодушным, безвольным, ватным. Оттолкнул кого-то, жаждущего его помощи, и двинулся прочь — Ивар волочился следом, как собачонка на коротком поводке. Глядя себе под ноги, Барракуда свернул в какой-то безлюдный тупик; взглянул на мальчика, как на случайного прохожего, все так же равнодушно отвернулся и отошел в темный угол.

Ивар стоял, не решаясь сделать и шага; под ногами Барракуды захрустело битое стекло, потом хруст оборвался.

Ивар выждал минуту; потом, сам того не желая, двинулся следом.

Барракуда сидел перед глухим пластиковым щитом — то есть Ивару показалось, что он сидел, а на самом деле он стоял на коленях, закрыв лицо руками. До обомлевшего мальчика донеслось приглушенное:

— Сквозь ночь… Сквозь день… Травой сквозь могильные плиты… Сила земли. Сила воды… Ор загг, ор хон, ава маррум… Услышь, защити, сохрани мое имя, сохрани мою душу…

У Ивара мороз продрал по коже. Ему как-то сразу стало ясно, что Барракуда действительно остановился у последнего предела. На краю.

Ивар шагнул вперед — под ногами отвратительно хрустнуло. Барракуда не обернулся — он все так же прятал лицо в ладонях, и до Ивара доносились монотонно повторяющиеся слова и фразы, незнакомые, щекочущие слух. Тогда он опустился рядом.

— Этот день, — хрипло сказал Барракуда. — Мы дожили… Этот день.

Ивар прерывисто вздохнул. И спросил, еле ворочая запекшимися губами, спросил неожиданно для себя:

— А правда, что вы знали… мою маму?

— Да, — отозвался Барракуда, не поднимая головы. — Она была… хорошая.

— Она была хорошая, — повторил Ивар шепотом. — И отец всегда любил только ее.

— Да, — кивнул Барракуда. — Только ее… еще Саню и тебя…

Ивар вспомнил, как дрожал голос надменного Командора Онова: «Ты получишь все, что потребуешь… Этот мальчик дороже… Возьми меня заложником. Отпусти его…»