Новые опасные видения - Харлан Эллисон Страница 154

Что касается литературы – что ж, мама рассказывала мне истории. Потом уже я начала рассказывать ей. Первую я записала (на линованную бумагу, мягким карандашом) в шестом классе. Так ее и не закончила, но еще два-три года выдавала романы по пятьсот слов, перейдя на ручку с блокнотом. Почти все писала в классе, между лекциями, когда не выдумывала оправдание для своих скатывающихся оценок.

После колледжа моя работа заключалась по большей части в том, чтобы сидеть и ждать, когда зазвонит телефон. Я читала до умопомрачения, а потом сама начала писать вестерны, для себя. Подумывала что-нибудь продать, но решила, что еще „не готова“.

На время я отложила и практически забыла мысли о профессиональном писательстве. Я уже распланировала себе карьеру в печати. Потом однажды Тед Уайт предложил вместе написать книгу. Эта задумка так ни к чему и не пришла, но подала мне идею написать самой. Вестерн. Я написала и, сжимая рукопись в чумазых ладошках, поспешила в Ace, чтобы предложить ее Терри Карру.

Терри понравилось, но Ace еще не вынес свой вердикт, как тут однажды Терри позвонил с предложением написать еще один вестерн. И я ухватилась за шанс обеими руками.

В то время я ушла с очередной должности и взяла пару недель передышки от работы по графику. Не успела я опомниться, как уже одну книгу продала, на вторую подписала договор, а третья находилась в работе. Я решила не искать новую постоянку, пока не иссякнут деньги. Что ж, это случилось шесть лет назад – а я все еще безработная. Я продала уже шестнадцать книг.

Что касается лично меня, то я барахольщица. Коллекционирую все подряд. В разные периоды жизни у меня было шесть лошадей, два мотоцикла, пятая доля гоночного карта, кварта винтажной болотной воды Окефеноки, самая большая надписанная коллекция ржавых гвоздей в районе и больше 2500 окаменелых акульих зубов (собранных вручную), не говоря уже о несметном числе остальной всякой всячины, в основном – книг.

Я живу в благородной нищете в ужасно захламленной дыре под жилым домом в том, что, когда я въехала, называлось Нижним Ист-Сайдом, но с тех пор стало Ист-Виллиджем, хотя вряд ли это я виновата.

Я веду жизнь припадочной суетливости, досужего времяпрепровождения, частого замешательства и множества удовольствий. Среди моих друзей – одни из лучших людей в мире. Это жизнь не всегда простая, но хорошая».

Безмолвный вечер

Ли Хоффман

Звук головидения был тихим, игра красок приглушена до мягкой пастели, сопровождающая музыка почти неразличима. Окна, выставленные на «прозрачность», сияли от согревающего света сумерек за ними. Вентиляция подавала в комнату свежий и чистый воздух прямо с улицы. Весь мир был мягким, и теплым, и уютным.

Уинстон Адамсон, сидя в своем любимом кресле, попивал свежевыжатый овощной коктейль и следил краем глаза за дочкой. Как тут удержаться от доброй улыбки.

Она стояла у корзины кошки и с сосредоточенным интересом наблюдала за Тэмми с котятами. Пятеро в помете. Мяукающие, копошащиеся, живые комочки меха. Первый помет Тэмми. Уинстон даже со своего места слышал тихое довольное мяуканье мамы-кошки.

Девочка, Лоретта, была третьей у Теа и Уинстона Адамсонов. Не третьей рожденной. Между первыми двумя и этой девочкой были еще двое. Он вдруг поймал себя на воспоминаниях о них. Джимми и Бет. Обоих уже нет. Но еще есть Лоретта. С такими же живыми глазами, такими же поджатыми губками, шаловливыми ручками – вечно любознательная, вечная исследовательница. И наблюдение за ней доставляло ему такое же удовольствие.

Очаровательные дети, говорил он себе с гордостью. Жаль, они не могут остаться такими навсегда – хорошенькими, маленькими, миленькими.

Что-то смутно неприятное покоробило краешек его удовольствия, отчего по удовольствию расплылась бурая клякса увядания. Его старший, Боб, вырос совсем не таким, как надеялся Уинстон. Мальчишка набрался дурацких идей о том, чтобы изменить мир. Изменить совершенство!

Так его растак, на черта?

Но стоило образоваться этому вопросу, как Уинстон его оттолкнул. Отказывался о нем задумываться. Он не любил вопросы. Редко ими задавался. На большинство уже даны ответы задолго до того, как пришли ему в голову. Тем лучше. Удобное кресло. Удобный дом. Удобный мир. Уинстон всем доволен. И не понимал, отчего могут быть недовольны другие.

Вот его старшенькая, Нэнси, совершенно разумная девочка. С виду не думает ни о чем, кроме мальчишек. Еще несколько лет – и выскочит замуж, будет сама ждать отпрысков. О ней думать было приятно.

Лоретта оглянулась на него. Поймав его взгляд, улыбнулась. Уинстон знал, что будет скучать по этой улыбке, как уже скучал по улыбке Джимми. И Бет. Но он еще молод. Будут другие дети, другие улыбки.

Со звоном колокольчика открылась дверь. Это вернулась после всех дел Теа. Когда она вошла, Лоретта бросилась ей навстречу. Теа быстро чмокнула девочку, повернулась к зеркалу. Сам собой включился свет, освещая ее лицо. Она аккуратно сняла шляпу, чтобы не потревожить ровную укладку венчавших ее голову кудрей.

Лоретта оставила маму и вернулась к маленьким формам жизни, которые набирались сил из тела своей матери.

– Я подтвердила наши имена в списке ожидания, но может пройти еще много лет, прежде чем что-то появится, – сказала Теа.

– Жаль, – пробормотал Уинстон, пожав плечами. – Я бы лучше оставил эту.

Теа кивнула, но рассеянно. Ее глаза поблескивали.

– Ты бы видел людей в Администрации Жизни. Некоторые умоляли о разрешениях. Я не шучу, Уин: умоляли на коленях.

Она со вздохом упала в свое любимое кресло и продолжила:

– Одна женщина расплакалась. На людях. Поверь, стыдно было смотреть. И ведь они все знают…

Сама мысль о плачущем человеке была тревожна. Уинстон от нее отшатнулся. Не хотелось об этом слышать. Но Теа словно получала мрачное наслаждение от пересказа самых отвратительных подробностей. Он неподвижно сидел, стараясь не слышать изливавшиеся на него слова.

Теперь образ плачущей на людях женщины не шел из головы. Уинстон боролся с ним, сопротивлялся. Та женщина не имела на это права. Должна же она знать, какая нынче ситуация. Все знают.

Все устроено так просто, логично, разумно. Есть предел тому, сколько человек планета может без труда поддерживать. И этот предел достигнут давным-давно. Какое-то время, в эпоху революции эмоционалистов, царил хаос. Но когда неразбериха улеглась, возобладали холодные головы. Вернувшись к здравому смыслу и разуму, люди искали логичное решение – и нашли.

Каждому человеку выдавалось разрешение на жизнь. По нему давалось право произвести на свет и воспитать одного ребенка – одного человека на свое место. Пара детей у каждой пары. Все просто. Один за одного.

Конечно, не все рожали себе