Новые опасные видения - Харлан Эллисон Страница 14

Но пора гиацинтов еще дело будущего, а Чаг по характеру был человеком настоящего.

О жизни сэра капитана Рэтча Чага на планете Зефир можно рассказать немало. Он был сенсацией сезона, и следующего, и послеследующего. Он всего-то держал ноту, а перед тем, как она прервалась, подключил барабаны; а потом не давал замолчать барабанам, выдумывая все новые звуки. Собственно, он помог местным музыкальным техникам создать тинтинабулу (перевод случайного движения атомов в оркестрованный звук), чтобы танцевать дзынь-майю. И эти расщепленные звуки привели зефирскую молодежь в восторг.

– Все иллюзия, – рассказывал Чаг зефирской молодежи. – Вот чему учат дзынь-майя и тинтинабула. На самом деле вы не слышите музыку, на самом деле не исполняете движения. Звук расщеплен, чтобы звучать только у вас в голове, а что кажется движением – только нескончаемое созидание.

– Славься, гуру Чаг! – воскликнула порой слишком экзальтированная Алиса.

Жил Чаг во дворце, парящем дворце с большими золотыми орлиными крыльями, чтобы порхать по всей планете. Красота. Конечно, бьющиеся крылья тоже были иллюзией, потому что в них были встроены антигравы, и в движении они обнуляли гравитацию в определенных направлениях, поэтому он и летел, куда хотел, вверх или вниз.

По большей части – вниз, чтобы распробовать бешеную светскую жизнь планеты. Но нередко и вверх, принимая гостей, и все как один обожали его. У него было тридцать комнат для приема гостей, и они ломились от зеленых и желтых мехов гортов на полу и стенах, и от больших просторных диванов, и от мягких пуховых подушек в каждом углу, и от множества зеркал, ловивших косые лучи мягкого и порой кружащего света, что излучался из таинственных уголков на потолки и стены. Тут и там – бассейны с фонтанами, где плавала рыба, и клетки, где порхали канарейки, и аквариумы с золотыми рыбками. Во дворце Чага можно было воистину расслабиться. Чем Чаг здесь обычно и занимался, когда не приносил земную культуру на Зефир, и не общался с историками, не отбивался от вкрадчивых расспросов зефирских ученых: его мурчащий моторчик работал на полной громкости, а он сам утопал на диване в окружении подушек или в кровати с приоткрытыми глазами, прислушиваясь к приближению слуг, объявляющих гостей. Ах, Чаг был счастлив-счастлив-счастлив. Вот чего он искал всю жизнь.

Все портил только один не-зефирец, кем бы он(а) ни был(а): тот, кто знал о нем все.

Ух! Лучше и не вспоминать.

Пока его не догнал фронт волны земного изобличающего света, чтобы написать поперек неба всем на обозрение:

ЛЖЕЦ!

Итак, наконец настала пора гиацинтов.

– Какой ты фантазер,– сказала Алиса, милее прежнего и на два зефирских года с половиной (что равняется одному земному) старше.– Вчера ночью ты вышел на охоту, как старый котяра; а сам говоришь, будто давал интервью ученым. Ну да ничего.

– Что ж, – сказал Чаг. – Иди сюда.

– Спасибо, – сказала Алиса.

Он и в самом деле вышел на охоту, как старый котяра, – но с самими учеными после исчерпывающего интервью с ними. Они пошли в улетный бар, где обожающие зефирцы наперебой угощали его выпивкой. И после выпивки и того, что улетный бар и в самом деле летал, сменяя грав-скорость с плеском алкоголя в бокалах, Чаг чуть не предложил прокатить всех на своем космическом корабле на сверхсветовой скорости!

Он застонал от одной мысли об этом.

– А что было потом? – спросила Алиса, в наслаждении потягивая за его щетинистые усы. – Что случилось после того, как ты сказал, что не прокатишь?

– Ничего!

Вот только кто-то заказал выпивку из томата, и все в баре собрались с тостами вокруг Чага – почитаемого человека с материнской планеты.

– Что за выпивка?

– «Голубой гиацинт».

– За сэра капитана Рэтча Чага! – воскликнули обожающие зефирцы, высоко воздев бокалы, и потом гуляки с почтением помогли Чагу вернуться в его небесный дом и какое-то время летали у него перед дверью, распевая пьяную песню, которая звучит так: «Ай! Ай! Ай!»

– Фликово, – сказала Алиса. – Никогда не слышала такую песню и никогда не слышала о таком напитке! Завтра вечером, на фестивале в Резволи, закажем «Голубые гиацинты» и найдем кого-нибудь, кто знает «Ай! Ай! Ай!».

– Нет! – Чаг оцепенел. – Слушай, девочка, здесь я заказываю и я пою. И я не хочу никаких «Голубых гиацинтов»! И не хочу никаких песен «Ай! Ай! Ай!»!

– Почему? – спросила Алиса. – Что не так с «Голубым гиацинтусом»? – спросила она, перевирая название. – Что не так с песней «Ай! Ай! Ай!»? – спросила она, воркуя в его заостренное ушко так, что это напоминала греческую элегию.

Гиацинт! Гиацинт! Гиацинт! Это слово, почти неслышное, стучалось о микросознание Чага с порх-порхом крошечных крылышек.

А потом однажды утром он проснулся и все пошло плохо.

Гиацинт!

Он это почувствовал. Что-то не так – не так, как когда рванула старушка Земля, а по-другому. Будто его пробуждает, как нестройный зов рожка, музыка – старинная музыка, слабая и далекая. Как в старые добрые, когда нападали скримеры!

Вот он в безопасности, высоко над городом в собственном парящем летающем дворце, одной ногой еще в прелестных снах – а что-то не так.

– Привет-привет, старичок, – сказала Алиса, шумно плюхаясь на золотое покрывало его кровати, когда он приоткрыл глаз на щелочку.

– Раньше ты звала меня сэр Чаг, – сказал Чаг. – А теперь я старичок. Что тебя привело?

– Приперла тебе подарок, – сказала Алиса, гордая тем, что усвоила новую лингву, которую Чаг принес на планету почти три земных года назад. – Это аквариум с золотыми рыбками, на который ты засмотрелся в Упсли на прошлой недельке, когда учил нас, обожающих зефирцев, чарльстону.

– Чарльстону? Я должен был дойти до него только через полгода, – простонал он вслух, садясь. – Я напился! У меня так танцы кончатся!

– А ты много знаешь. – Алиса пригладила свои рожки и повернула зеркальце, чтобы посмотреться на себя. – Например, харабе тапатио? Это мексиканский танец со шляпами.

– Я-то знаю! Но откуда знаешь ты?

– В книжке вычитала, на одной планете, которую я знаю, под названием Флора.

– Флора! Нет такой планеты – Флора!

– Это такая как бы невидимая планета, которую я знаю. Потом еще Чаг-степ. Довольно напористый.

Он буравил ее взглядом.

– А потом,– продолжала она, косясь на него одним глазом,– вальс, который раньше танцевали в месте под названием Дания. Он зовется «Маленький человек в беде»[18].

– ЧТО?

И вот девушка – миленькая беленькая девушка, обожаемая, прелестная девушка, каких встречаешь раз в жизни, что все подначивает и подкалывает. В этом он не сомневался. Она о нем столько знает! Это она помогла сесть его кораблю! Не может быть – нет-нет!

– А как же кадрили? – весело спросила она. – Например, под названием «Кое-кто попал впросак»! Или «Птичка в клетке»? – и она запела:

К тому