Новые опасные видения - Харлан Эллисон Страница 133

подписывает своим именем! Ивар – творческий импотент, но перенимает потенцию у вас, потому что вы славный и щедрый человек и не мешаете забирать всю славу. Ну а его наверняка втайне мучает совесть из-за такой скользкой лжи, и это влияет на его сны – а значит, и на мои. Сегодня совесть наконец прорвалась и захватила его сон. В своем сне он сделал голое признание в плагиате, и оно перелилось в мой. Конечно, Ивар не в состоянии признать, что ужасное откровение во сне исходило от него, вот оно и перелилось. Ему важно было заявить, будто все началось с меня и каким-то коварным путем передалось ему. И, конечно, отрицать, что это признание – правда. Мы отлично знаем, как это называется – «проекция»: тайком переносить свои преступления на других. Вот он и примчался за мной, чтобы избить за собственные признания. Но, слушайте, я знаю, что не ошибаюсь в направлении переноса. Знаю из-за великолепных стихов, которые пишет такой вялый слабак, как Ивар. Они выросли у вас, невероятно талантливого человека. А он их только забирает. Они переносятся в мои сны, даже те, над которыми он еще работает, которые я еще не слышала и знать не могу. В общем, вот что я думаю: это насыщенный поток психических данных через Ивара в меня. А исходит он, если хотите знать источник, от вас. Я разобралась в логистике, мистер Ренгс. Ивар – только ретранслятор чудесных возбуждений и побуждений от вас ко мне. Вот что я хотела вам сказать. Когда между двумя людьми идет такой бурный поток, им обоим надо признать этот факт и задуматься о том, что это значит…

Боль у корня языка пульсировала все сильнее. Для меня это было новой ситуацией: Муза обвиняет вдохновленного ею в плагиате – или сокрытии соавтора.

– По-моему, ты преувеличиваешь размер моего эмоционального экспорта, Викки. Начать с того, что я и правда мало участвую в стихах Квентина, поверь…

– Бросьте вы, мистер Ренгс. Как такой олух может сам выдумать столь потрясающую мысль: «Если придет Спаситель и поведет к солнцу в зените и его будут звать хошимин – мы пошумим?»? В этом есть что-то гениальное. Я уж могу отличить олуха от гения.

– Тогда ты должна отличать и то, что мой гений не порождает подобные строчки в моем собственном творчестве. Но вот твои слова об олухе, Викки. Я бы хотел на этом задержаться. Похоже, ты считаешь, что Квентин слаб не только в стихотворчестве. К примеру, почему ты постоянно говоришь о его костяшках? Их хрупкости и тому подобном?

– А, началось все просто. Однажды в лаборатории, пока мы ждали, когда нас позовут, я, чтобы скоротать время – ведь из него собеседник никудышный, – сказала что-то о Хемингуэе. Вернее, это он рассказывал, что вы должны прочитать лекцию в Сантанском филиале АННУСа на тему сломанных костей в произведениях Хемингуэя, а я заинтересовалась и сказала: точно-точно, целая панорама переломов, мужчины у Хемингуэя вечно что-нибудь себе ломают и испытывают серьезные проблемы с потенцией, поэтому, возможно, сломанные кости – это не только анатомия, но еще и символика. Я сказала, что у Роберта Джордана в «По ком звонит колокол» ничего не получается с Марией, потому что ему прострелили ногу на мосту, а Джейк Барнс не может сойтись с леди Бретт в «И восходит солнце», потому что у него на войне отстрелили мужское достоинство: разве это, в конце концов, не одно и то же? Тогда-то я впервые заметила забавную привычку Ивара: он сосал костяшки, как леденцы, и у него легко краснеют щеки. Я тогда спросила: ты что делаешь, хочешь растворить костяшки? Он покраснел еще больше и пробормотал что-то слабоумно нелепое, что-то, кхм… на тему сосания – что я курю, а он нет. Собеседник из него правда аховый.

– Вернемся к твоему сегодняшнему сну, Викки. К тому сну, который, по-твоему, создал и передал тебе Квентин. Почему Квентин вывел меня на сцену в набедренной повязке, как думаешь?

– А что тут сложного! Вы творец, он – подражатель и вор! Творец могуч, правильно? Источник всего потока! Мужик в набедренной повязке – это ходячее воплощение потенции, а сопливый плагиатор – это пацан в детской одежде, который ничего не может со своим маленьким карандашиком, только сидеть и слушать, пока говорит настоящий мужчина, и бессильно записывать за ним! Все это так просто – неудивительно, что дурачку пришлось на меня наброситься! Конечно, он подумал, что унизительный образ пришел от меня, а не от вас.

– Понятно.

– Я умираю как хочу спросить еще одно, мистер Ренгс. Откуда вы столько знаете о синовиальной жидкости?

Я прикусил язык – ровно в том месте, где он еще ныл от прошлого прикусывания.

– А я знаю?

– И много. Понимаете, недавно мы с Иваром болтали и, когда я заметила, что он часто хрустит костяшками, он ответил, что это как-то связано с синовиальной жидкостью. Сказал, это вы ему все объяснили, что она содержит элементы наподобие муцина, ее выделяют синовиальные оболочки суставов, сумки и сухожильные влагалища. Ну, я вам прямо скажу: на меня это произвело впечатление. В студенчестве я хотела стать врачом и ходила на подготовительные курсы в медшколу, на физиологию и тому подобное, поэтому знаю о синовиальной жидкости все, но я удивилась, откуда столько знать не-ученому? Где вы набрались таких специальных знаний, мистер Ренгс?

– Наверное, тут и там. Если ты писатель, приходится много читать.

– Вы могли бы узнать название жидкости, да. Но столько подробностей о сумках, суставах, муцине и прочем? Что-то тут не сходится, хоть вы и умный человек.

– Викки, когда-то я дружил с фламенко-гитаристом Сеговией. Он учился на медика, пока не отказался от науки ради своей первой любви – гитары. Мы часто засиживались вечерами, болтали о том о сем, и он рассказывал о медицине многое, что запало мне в память. Прости, с тобой было очень интересно пообщаться, но мне уже пора идти, готовиться к лекции…

– К новым лекциям о статистическом распределении переломов у Хемингуэя? Я бы хотела послушать.

– Нет, эту тему я уже закрыл, дальше я беру более жидкую тему – упоминания птомаина в литературе XIX века Ближнего Востока.

– Ого. Вау. Вот это неоспоримая дичь, мистер Ренгс. Мне снился сон о Птомаине и Иерусалиме, один из моих первых, – попросите доктора Воландса показать записи, если не верите. Если вам еще нужны доказательства движения между нами и его направления…

– М-да. До свидания, Викки.

– Увидимся, мистер Ренгс.

– Точно. Узнаешь меня по набедренной повязке.

Простите, что нарушаю главное правило писательства. Все знают о так называемой обязательной сцене. Подводя к конфликту, закладывая