Счастье — это теплый звездолет - Джеймс Типтри-младший Страница 132

Он улыбается, представляя, как малыш ковыляет к нему, сует руку под распечатки — и в тот миг, когда пальцы касаются старых бумаг, в сердце вонзается ледяная сосулька.

Неужели и правда инфаркт? Но это не сердечная боль, это холодный ручеек пробежал от пальцев в душу, от омерзительного иностранного журнальчика в бурой обложке, который он медленно вытягивает из стопки и видит карандашную записку, пришпиленную к обложке. Мерзкий журнал провалялся здесь, словно часовая бомба, сколько? Недели?

«Пит, ты бы взглянул на это. Чертовски жаль».

Ему даже не нужно вчитываться. Листая слепо пропечатанные страницы пальцами, которые вмиг распухли и похолодели, став словно бейсбольные биты, он уже знает, что найдет внутри: стройную теорию, доказанную с куда большим изяществом и полнотой, вывод, который не пришел в голову ему, — открытие, изложенное скромно и немногословно. Вот что значат молодые мозги. Его захлестывает отчаяние. Бога ради, какой-то университет Джакарты? Какая-то чертова индийская концепция?..

Бессильная ярость, горечь и пепел затопляют душу, пока руки теребят серые страницы, которые внезапно начинают мерцать — вспышка! Тьма! Вспышка! Тьма! — поглощая мир вокруг, вихрь подхватывает его и швыряет вверх и вниз…

…Пока беззвучное крещендо не достигает пределов, выплескиваясь в молчание чистой энергии, где его — или то, что от него осталось, или то, что на миг сложилось из фрагментов, — посещает ужасная догадка, непоколебимая уверенность: его умершее «я» нематериально кружит на мертвой планете средь пыли, в которую рассыпался Национальный институт здоровья. С мучительной яркостью он сознает гибель всего живого, кроме тех воспоминаний, которые так отчаянно стремился похоронить.

Что это было? Он не знает, никогда не узнает, что и когда обратило их в пепел. Он лишь ощущает вечность, не время. Все, что жило здесь когда-то, умерло так давно, что даже время остановилось. Все ушло века и тысячелетия назад, все обратилось в пепел под немигающими звездами в холодном черном небе, ушло навсегда. Остался только он наедине со своей смешной болью.

Один… Но безжалостная сила, которая его материализовала, нарастает, и он начинает смутно ощущать некое бестелесное присутствие по соседству. Он — лишь крохотный изолированный сгусток в пленке мертвой жизни на поверхности холодного каменного шара. Он тянется к другим и тут же бестелесно сжимается от нового страха. Неужели они тоже страдают! Неужто боль, самый жаркий огонь в наших жилах, одна только и способна противостоять смерти? А как же любовь, радость? Их тут нет.

Он заходится в беззвучном крике, когда у него крепнет осознание — у него, ни во что прежде не верившего. Все страдания Земли, не смягченные временем? И мертвые тени вечно ковыляют из Сталинграда и Саламина, из Геттисберга и Фив, из Дюнкерка и Хартума, а убийцы до сих пор бесчинствуют в Равенсбрюке и у Вундед-Ни[90]? Неужели сожженные в Карфагене, Хиросиме и Куско все еще горят? А мертвые женщины снова и снова просыпаются, чтобы заново пережить насилие и увидеть гибель своих детей? И каждый безымянный раб чувствует боль от оков, а каждая бомба, пуля, стрела или камень неизменно находят цель? Жестокость без конца, страдание без утешения, и так без конца?

Молли. В его погасшем сердце вспыхивает имя. Та, в ком было столько любви. Он силился уверить себя, что ей, или какой-то ее частице, хорошо рядом с детьми, но видит лишь, как она вечно ползет среди искореженного металла к окровавленной голове Чарли Макмахона.

Нет! Он выкрикивает свой протест в пустоту, чувствуя себя все более реальным, несмотря на то что странная энергия понемногу рассеивается. Он бьется насмерть, бестелесный и безжизненный, молотит несуществующими конечностями, чтобы вызвать любовь из небытия и заслониться ею от ада. Из самых глубин мертвой души он вызывает свой самый верный талисман: смех маленького сына, малыш бежит к нему, хватается ручонками за его колени на пороге дома.

На мгновение кажется, будто у него получилось: он видит маленькое личико, ротик открывается, но стоит ему протянуть руки, как призрак рассеивается, оставляя в растерзанном сердце эхо новой боли. Мама, где ты, мама? Внезапно до него доходит: то, что он принял за детскую головку, на самом деле — назойливые чуждые призраки, словно гладкие, лоснящиеся акулы под водой.

Они движутся, они существуют, здесь, на этой проклятой равнине. И именно от них — машин или живых существ, не разобрать — исходит энергия. Это их темная сила заставила его восстать из праха.

Ненавидя их всей душой, он тянется вслед за ними, как миллиарды других страждущих, как мертвые подсолнухи тянутся к черному солнцу, но обнаруживает, что способен лишь тщетно взывать о помощи, пока они удаляются.

Они уходят к черным кенотафам, чьи чуждые земному разуму силуэты одни высятся над мертвым горизонтом. Ему никогда не понять, машины это или дома. Он тянется вслепую, ощущая, как неземной муравейник втягивает в себя муравьев. И немедленно энергия, питавшая его, начинает иссякать. Излучение пришельцев, воскресившее его, рассеивается. Он беззвучно кричит им вслед: «Вы знаете о нас? Вам безразличны наши страдания?»

Ответа он не получает и не получит никогда. И пока его хрупкая структура распадается, он успевает удивиться, что за нелегкая занесла их сюда, к его праху? Разведчики, праздно гадает он, рассыпаясь в пыль, исследователи, инженеры? Что они делают среди наших руин? Слышат ли они призраков, которых пробудили? Забавляются, воскрешая нашу жизнь?

Съеживаясь и увядая, он смотрит им вслед, уносящим с собой его трагедию, возвращая его в пустоту. Вернутся ли они? Или — формируется в затухающем сознании еще одна безутешная мысль — они уже возвращались, тысячелетие за тысячелетием? Неужели этому суждено повторяться снова и снова? Осужден ли он вместе с остальными вечно страдать, вечно терзаться теми же муками, когда очередной выброс энергии оживит их для нового спектакля?

Дайте нам умереть! Но его угасшая душа больше не способна сопротивляться, а лишь с беспощадной ясностью сознает, что все это уже происходило и будет происходить с ним вечно.

И он растворяется в небытии, и только отчаяние мешает ему сгинуть окончательно: он касается мягкой коричневой обложки — университет Джакарты. Вспышка! И он не понимает, почему в этот погожий весенний денек у него так неспокойно на душе — Я тоже привязалась к тебе, Пит, но это другое — и его переполняет невыносимое блаженство, когда ладонь касается нежной девичьей груди под белой блузкой, — Пи-и-тер, у тебя есть друг? — в то время как