Новые опасные видения - Харлан Эллисон Страница 127

– Все так и было, да.

– А не помнишь, с чего все началось? Какая нить размышлений привела тебя к тому, что ты начал гнуть пальцы?

– А, наверное, я думал о Викки. В последнее время я в основном думаю о Викки.

– А не помнишь, о чем конкретно?

– М-мф, ну, наверное, о юбке. Она ходит в проект в мини-юбке – понимаете, скорее микро, чем мини, растянутый фиговый листик. Я посвящал немало размышлений этой мелочи, этой йоте юбки, этой, можно сказать, толике приличий, буквально по эту сторону от голозадости. Я думал об этом практически незаконном предмете одежды, а потом о том, чтобы найти ножницы и срезать ими юбку. Во-во, в такой последовательности. Я резал и мычал себе под нос. И еще думал – зацените – о битумных озерах Ла-Брея, но только что они у нее между ног, и смеялся. А потом услышал голос. Ее голос. Я его, конечно, вообразил – от этой шикарной травы я летал во многих милях от башки. Голос был громкий, глубокий и агрессивный. Глубже баса. Он произнес: продолжишь в этом духе – и я так тебе дам по рукам, что от костяшек только мокрое место останется. Точная цитата. Сначала эта жидкая угроза, потом он добавил: будешь дальше извращаться – и я тебе все костяшки переломаю, плюс все кости до одной. Угроза перелома. Сами понимаете, я тут же бросил воображаемую юбку, а потом и воображаемые ножницы. И все из-за потрясшего воображаемого голоса, полного плавлений и переломов. Вот тогда – точно-точно – тогда я и начал хрустеть костяшками. А знаете, я даже рад, что вы спросили. Это многое проясняет. Чего удивляться, что я так испугался хруста. Вообще-то испугался я угроз моим костяшкам.

– Значит, ты бы сказал, нервный хруст произрос из предыдущих размышлений – относительно Викки.

– Гордон, не только сказал бы, но и сказал.

Недолго мы ехали молча.

– А ты никогда не замечал, Квентин, как часто в твоей речи возникают жидкости и кости?

– Не знаю. Многие говорят о жидкости и костях, они фигурируют в жизни каждого.

– Я бы сказал, в твоей побольше среднего. Причем ты любишь относить жидкости в одну категорию, кости – в другую, и тебя раздражает, когда люди их смешивают. Я об этом говорю, потому что сейчас, когда ты упомянул об этом голосе, ты процитировал угрозу не оставить от твоих костяшек и мокрого места. Думаю, обоснованным заключением здесь будет то, что тебя беспокоит процесс превращения твоих костных веществ в жидкость. Ты никак не связываешь сию концепцию с Викки?

– Это бред сивой кобылы, Гордон. Да, угроза прозвучала голосом Викки, но я же ловил глюки, голос звучал у меня в голове, а не извне.

– Верно, но твоя голова, породив слова, вложила их в уста Викки. Ты был автором, но тебе казалось важным заключить слова в кавычки и приписать Викки.

– Гордон, я сейчас понятия не имею, к чему вы ведете свой допрос. Как вообще тема твердых и жидких объектов касается Викки?

– Не знаю, Квентин. Но вынужден попросить тебя прекратить хрустеть костяшками и положить руки на руль, пока ты нас обоих не прикончил.

Научность – не для меня. То, что зовется законами природы, я считаю лишь слухами. Нам говорят, будто шар, наполненный горячим воздухом, воспаряет из-за закона Бойля, конкретной силы гравитации и так далее. Не согласен. Я знаю, что шар воспаряет, потому что его присасывает солнце. Откуда у меня такие данные? Из эмпирического опыта, ведь моя голова тоже часто подвергается всасыванию солнца, гелиотропна по натуре – до того, что чаще всего у меня натянуты плечевые и шейные мышцы, чтобы удержать голову на месте. Врачи называют это нервным напряжением, но я-то знаю, что это лишь здоровая попытка остаться целым. Порой и мигрень из-за этих усилий – тоже здоровая: это успокаивающий сигнал головы, на единственном доступном ей языке, что она все еще на моей стороне против космического саботажа. Опять же, задумайтесь о необычном поведении воды, когда температура падает ниже нуля по Цельсию. Мне это всегда казалось крайне эмоциональной – и нездоровой – реакцией на неприятный раздражитель, наподобие оцепенения, которое наблюдается при некоторых запущенных случаях шизофрении. Что ж, наука делает акцент на материях, а искусство – на манерах. Для вас это, скорее всего, не новость.

Все это к тому, что в лаборатории, куда меня привел Квентин, я не понял ровным счетом ничего. Большой основной зал был опутан проводами и кабелями, ведущими к настенным панелям управления, где на датчиках бегали показатели и подергивались стилусы на вращающихся барабанах. Вдоль центрального помещения шел ряд кабинок за широкими стеклянными стенами. В каждой стояли кровать и стол с пишущей машинкой. Кое-где крепко спали люди – и мужчины, и женщины. К разным частям их тел, в том числе черепам, были приклеены электроды. В основном зале сидели лаборанты в белых халатах и следили за электронными сигналами, которые шли от спящей стороны. В одной кабинке за столом сидел мужчина в пижаме, – видимо, как раз проснувшийся, – и что-то бодро печатал на машинке.

Это, сообщил мне Квентин, Центр Сна, где важную человеческую деятельность – сон – исследуют со всех сторон, сверху донизу. Ведь только в часы бодрствования, поучал Квентин, люди позволяют себе отделиться за искусственными барьерами – цвет кожи, этнос, политика, идеология, голод, территориальные императивы. А в покое все люди едины, потому что все люди одинаково спят, причем спят одинаково. Сон, как почти можно сказать,– это самый необщий знаменатель всего человечества, потому что он самый общий; собственно, универсальный. Солнце отчуждает людей друг от друга и тем самым от себя. Ночь – сплачивает. Лишь с закрытыми глазами человечество способно распахнуться навстречу истинному физиологическому сообществу, утвердить его. Проект «Сон», догадавшись об истинной всенародной сущности сна, собирался показать людям их общность. Наш путь к долговечному Единому Миру проложит самый неожиданный предводитель – Морфей, а также его первые помощники, его приятели: Сомнус и Гипнос. В танатопсисе[110] наши глаза раскроются впервые. В конце концов мы отринем ложных идолов и падем ниц пред Его Святейшеством Нодом, Песочным Человеком с его вездесущим песком. Или что-то в этом роде. Скорее всего, Квентин еще напишет об этом песню. Следить за его аргументацией я не успевал, потому что меня тянуло в сон.

Во время этой импровизированной лекции к нам присоединился старший психолог. Он поддакивал объяснениям Квентина, уже Ивара Налида, который, по словам ученого, был чемпионом сна в их лаборатории – хоть порой и увлекался поэтическими высказываниями об их научной работе. Квентин представил