Новые опасные видения - Харлан Эллисон Страница 123

вы перестали грозить кулаком мне и моим костяшкам и дали мне поспать, пока у меня не случился сердечный приступ, Гордон.

– Еще рано. Ответ, если тебе так интересно, – синовиальная жидкость.

– Что-что, Гордон? Сеговия? Гитарист фламенко? Что-что у него с костями?

– Синовия, а не Сеговия, и к тому же речь о жидкостях, а не музыкантах. Хруст вызван синовиальной жидкостью.

– Я не собираюсь тут выслушивать часовую лекцию о жидкостях, Гордон, я на грани инфаркта, боже ты мой. Господи, мне все равно, что вы такой великий философ: когда я говорю о костях, не переходите на жидкости. Я вас умоляю, Гордон, мне надо поспать, пока я не посинел.

– Вчера ночью ты паниковал. Паника может и вернуться, поэтому тебе лучше знать. Синовиальная жидкость – это бесцветная густая смазочная масса. В ней находится вещество наподобие муцина. Его выделяют синовиальные оболочки суставов, сумки и сухожильные влагалища. Ее задача – предотвратить царапание суставов при движении. Эта жидкость есть в костяшках, а также в коленях, локтях, бедрах и так далее…

– Гордон, Христом Богом прошу, объясните, как эта или любая другая жидкость связаны с хрустом, о котором я говорил?

– Чего не знаю, того не знаю, Квентин.

– А. Зн-н. Че?

– До конца я этот вопрос еще не рассматривал, хватало других забот. Просто подмечаю, что если ты всерьез увлекся Gnothi seauton, то должен познать и синовиальную жидкость в себе, самую сокровенную смазку – это неплохо для начала…

– Ах ты грязный, поганый, жалкий, миазматичный, пальцесосный…

Учитывая все обстоятельства,– в том числе сведение счетов плюс мою ослепительную тираду об устройстве скелетных стыков, подсказавшую мне, что я не так уж Gnothi собственное seauton, раз сам не подозревал, что у меня есть такие познания в голове, – так вот, учитывая все обстоятельства, в этот момент казалось уместным повесить трубку.

Я знал Квентина Секли, как говорится, добрую часть года, хоть я бы так не сказал. Та часть года, в которую знаешь Квентина, сколько бы месяцев в нее ни входило, доброй быть не может.

Берегитесь доброхотов. Часто это люди, которые хотят добра (обычно чужого и себе) через ваше участие, в крайнем случае – через ваш труп, только чтобы потом посветить пачкой денег у вас перед глазами. Думаю, именно такие доброхоты и присоветовали мне после двадцати лет в литературе зарабатывать на преподавании творческого мастерства молодежи. Все думали, что мне не помешает войти в контакт с нынешним наэлектризованным поколением. Никто не задумался о моей изоляции.

Я прислушался. Когда мне предложили лекторскую должность в творческой мастерской Университета Сантаны, неподалеку от Лос-Анджелеса, я согласился. Как оказалось, мой курс скорее притворный, чем творческий. Некоторые студенты брали его, чтобы освежиться, как брали физкультуру или народные танцы – или карамельный десерт. Другие старательно писали скрупулезные воспроизведения Джойса, Хемингуэя, Кафки, Дж. П. Донливи, Дилана Томаса, не говоря уже – хотя мне положено – об О. Генри и Альберте Пейсоне Терхьюне.

Квентин, ньюйоркец, попавший в Сантану после исключения из четырех восточноамериканских университетов, – то из-за незапланированной беременности, то из-за планов синтезировать фенциклидин в студенческой химической лаборатории, – стал исключением. Ему не было интересно писать для развлечения: его заботило только одно – писать за деньги. Не тянуло его и подражать известным авторам – его вообще не привлекала проза. А начал он затапливать меня текстами рок-н-ролла.

Квентин, сей наперсник психоделических музыкантов, сочинял тексты для группы за – если получится – деньги. Две его песни уже записали с результатами ближе к чиху, чем взрыву. Он объяснил, что пошел на мой курс, чтобы научиться сочинять хорошие рок-тексты. И обвинил меня в намеренном поддержании межпоколенческого разрыва, когда я отметил, что даже если не считать «хорошие рок-тексты» оксимороном, то лирика в любом виде – тем более в этом электронном – не в моей компетенции. Квентин пришел к выводу, что я философ космического масштаба, специалист по чему угодно, а значит, и лучший учитель рок-лирики. Ведь тексты песен состоят из слов, правильно? А я эксперт по словам, правильно? Ну так что? Почему это я – не считая враждебности и простого нежелания раскрывать секреты, – не учу, как совершенствовать его тексты, чтобы он усовершенствовал свой доход?

Чтобы показать масштаб проблемы, поставленной передо мной и литературой, не говоря уже обо всем английском языке, приведу здесь одну его пробу пера. Называлась она «Когда упакуешь свои неприятности, не шли всю пачку мне»[107]. Выглядела она так:

Катица огонь с горной махиныСжечь твой дом и все доброКатица, катица огонь с горной махиныСжечь твой дом и все доброЙе, катица огонь с высотСпалить все движимое и недвижимое имуществоНо ты ответишь улыбкой, улыбкой, улыбкойЕсли перевернешь губы наоборот.А када соберешь все неприятностив старую пачку,Нафига слать ее мне?Хошь, шли в благотворительность, даНо че пихать эту хрень мне? А?Плут прибрал все твои деньгиБлудник прибрал твою женуПлут стибрил твои деньгиБлудник лапал твою миссусО-о, разбойник захапал твои бабки,Развратник залапал твою бабу,А теперь дай нам ухмылку, ухмылку, ухмылкуПрост переверни рот наоборот

– Ну что, знаете, как сделать лучше? – спросил Квентин в вечер, когда показал свое произведение.

– Да, сжечь в первом же огне, что скатица с горной махины. А если огня не будет, подняться за ним самому.

– Да бросьте, я же ищу свой голос.

– Я бы сказал, теряешь. «Махины». Как я понимаю, это твое подражание деревенскому говору Озарка. А все эти «миссус» и «блудники», – вероятно, от староюжного дядюшки Римуса или из Бруклина, даже не пойму.

– Понемногу и того и другого.

– Хватило бы и чего-то одного, Квентин. Горный житель Кентукки, Декалб-авеню, подражание черному патуа под ситары – это уже не голос, а глоссолалия. Это называют даром языков, но в твоем случае это проклятие. Тебе бы стоило прикусить побольше языков.

– Господи, может, я и не слышал эти звуки за семейным столом, где сидят сплошные сановники, но слышал их в песнях, а песни – часть моего окружения, а окружение – это часть меня. Мне что, стать снобом и делать вид, будто только моя семья родом из Младшей Лиги и акционеров говорит правильно?

– Квентин, прямо сейчас ты сам выражаешься скорее как сановник, чем помесь стивидора-хлопкороба-самогонщика. У сановников тоже должно быть место под лингвистическим солнцем наравне, скажем, с садовниками.

– Мистер Ренгс, сами подумайте: когда я разговариваю с одним человеком, мне не надо говорить, будто меня больше одного. В тексте песни уже говоришь с самыми разными людьми, поэтому суть в том, чтобы быть демократичным и походить на всех сразу.

– На всех, кто не учился дальше третьего класса? Отчего бы не обратиться заодно и к парочке выпускников колледжей? Или в твоей демократии грамотность запрещена?

– Слушайте, у меня есть теория. В нашем