Новые опасные видения - Харлан Эллисон Страница 115

обязательно в этом порядке) работал посредником Троцкого и комиссии Джона Дьюи и остальных, созданной для расследования обвинений Троцкому на Московских процессах, провел два года в торговом флоте, преподавал в Брин-Маре, научился играть в жестокую игру теннис, провел время на Кубе, где пристрастился к толстым (он говорит – изящным) вонючим (он говорит – ароматным) злым (он говорит – утонченным) сигарам, которые теперь не может приобрести из-за эмбарго. (Это ему не мешает постоянно втыкать в зубы замены, не менее оскорбляющие вкус наблюдателей.)

Сейчас он проживает и работает в горах Санта-Моники, с видами на Западный Голливуд. Ведет лекции в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, пишет литературу (его последний проект под рабочим названием «Пойти в народ» (Go to the People)– это роман на 1700 страниц, основанный на / рассказывающий об истории сборщиков винограда в Делано и их героической huelga[98]).

Что ему есть сказать о себе, он сам говорит с необычайным умом в послесловии к этим двум рассказам.

И с двумя рассказами в книге, куда по задумке входит только один текст на писателя, Вульф нарушил правила – а значит, позволил нарушить правила и для другого Вулфа (то есть Джина; прости, Томас, прости, Том) и для Джеймса Саллиса. Но с такими хорошими рассказами – к черту правила.

А тем пуристам, которые скажут, что этим вулфпиком я разбавляю концепцию «опасных видений», поскольку это не строгая НФ, неправильная НФ… что ж…

К черту правила, вот вам Берни Вульф!

Наблюдаемые сны и стратегические кремации

Бернард Вульф

1: Бисквитная позиция

Если отложить напалм, ему нравилась идея о месяце в Калифорнии: можно снять дом. В долине размером с ноздрю Мальчика-с-пальчик, к востоку от Колдуотера, поближе к Малхолланд, нашелся приличный коттедж: потолки из секвойи, выложенный камнем бассейн, сауна, террасы на склоне холма. Самое оно, чтобы расслабить нервы. После целого дня интервью и съемок со съемочной командой можно поплавать, размякнуть в пару, закутаться в махровый халат для барбекю в патио, пожарив созревший стейк на кости или несоразмерные бараньи ребрышки на хибати. Он был в отпускном настроении. Отпуск, где можно держаться подальше от ресторанов и отелей – и близлежащих войн со стрельбой.

И тем же вечером он вышел на покоробленный асфальт дороги и обнаружил, что его тупичок захвачен. Машины забили обе обочины. Туда-сюда мелькали работники в красной форме – типичные студенты колледжей, играли в музыкальные стулья с машинами – музыкальные машины. Воздух растрясывали хард-рок-гитары: вся чаша долины стала динамиком. Клокот энергичных голосов.

В округе имелась одна постройка недвижимого величия – особняк со скатом в стиле английской деревни, проглядывавший из-за белых берез, с лужайками, дорожками с перилами, теннисными кортами. Это местечко – не самое большое по меркам Беверли-Хиллз, но приметное на скромной улочке, – находилось наискосок от Блейка; и на тамошней вечеринке явно была хорошая явка каких-то людей. О чем говорило количество машин, припаркованных вдоль дороги бампер к бамперу – «кадиллаков», «линкольнов», «роллсов», «бентли».

Когда он поднимался по ступенькам в свое гнездышко, сегодня не особенно настроенный размышлять о нехватке владений у четвертой власти, Блейк отвлекся на бессвязные ощущения того, что домой он возвращается как в гудящие внутренности пышно-зеленого мегафона. Он чувствовал себя атакованным. Но при этом атака была такой разливающейся, такой всеохватной, что всосала его дом и голову, залучила в шум, добавила в список гостей.

Ощущение одновременно и атаки, и почти приятного притяжения только укрепилось, когда он обнаружил в плетеном кресле на своей веранде женщину. Она была в бархатном платье в пол цвета королевского пурпура, с разрезами с обеих сторон до самых бедер. По-теннисному приятное лицо, высокое тело тонкое, но не костлявое – и кости такие тонкие, что им хватало лишь условного мясца, чтобы смягчить угловатость скелета. Таким было его первое впечатление: что у нее красивое лицо под щедрой спиралью рыжевато-светлых волос, над вытянутым телом, чья самая запоминающаяся характеристика – вертикальность. Обнаженное в одном разрезе платья бедро, стянутое сеткой, выглядело таким худосочным, что можно обхватить двумя ладонями без особого труда – причем оно того бы стоило. Ее зеленые глаза рыскали, бегали в обе стороны, даже когда глядели с зеленой настойчивостью на и поверх тебя. Явно не сильно старше тридцати.

– Привет, я незаконно вторгаюсь в чужую собственность, – сказала она. Реверберации ее низкого тембра растягивали слова. В остальном голос звучал как-то туманно.

– Сколько угодно, главное – не врите. Ненавижу, когда нарушители делают вид, будто прокладывают телефонные линии.

– Проложу вам какие угодно линии, хоть бархатом, если разрешите задержаться на минутку.

– Хоть на две. – Он подвинул второй стул. – Что, не любите вечеринки?

– Ненавижу. Особенно собственные. Чувствую себя не собственницей, а собственностью. На той стороне больше двухсот человек пьют наше шампанское.

– Так вы не любите людей.

– Я и с двумя-тремя не знаю, что делать. А сотни обращают меня в бегство.

– Есть кое-что, что можно делать с людьми в любом количестве: попрощаться. Или вообще не приглашать.

– Их приглашает мой супруг. У него в запасе больше приветствий, чем прощаний. Другими словами, грегорливый. Семейная шутка. Это его так зовут – Грег, и он говорливый. Еще одна семейная шутка – я зову наш дом Словственность Грега.

Видимо, она была навеселе, но сдерживала это стилизованным весельем.

– Может, вам с мужем ввести разделение труда? Он встречает, вы провожаете – подобру-поздорову.

– Моя беда в том, – отвечала она, не отвечая, – что у меня есть квота улыбок на день. В толпе она расходуется в первые же десять минут, а потом лицо уже ни к чему не пригодно.

– Я бы сказал, у вас очень годное лицо.

– О, не дает зубам вывалиться, обрамляет глаза, да-да. Но улыбаться оно сегодня больше не будет. А вот у вас лицо очень пригодное.

– Не пропускает сирокко. Не дает ушам срастись.

– Я вижу его по новостям. Вы рассказываете о войнах в разных местах. Вьетнам. Гонялись за Че в Боливии.

– Да, в войнах недостатка у нас нет.

– Это как большие вечеринки: приглашаются толпы, но на выход никто не провожает. В последний раз я видела, как вы охватывали, дайте подумать, Синайскую кампанию.

– Когда она не охватывала меня. Шутка. Просто там в пустыне бывают песчаные бури, и не все – еврейского происхождения.

– А освещали войну в Лос-Анджелесе?

– Война против войн, и почти все генштабы – здесь же. Я делаю спецвыпуск, документалку об антивоенных акциях, особенно в университетских кампусах.

– Одни сражаются на войне, а другие сражаются с войной. Вот где разделение труда. Лучше вернусь-ка к собственным войнам. Послушаю, как враг стреляет пробками шампанского. Хороших вам документалок, мистер Арбороу. Тысяча благодарностей за привилегированный приют вашей веранды.

Через два дня он увидел ее снова. Притормаживая на своей подъездной