Новые опасные видения - Харлан Эллисон Страница 111

В следующий миг дитя стало хрестоматийным идиотом. Нижняя челюсть вжалась. С верхней губы стекала слюна. Юнец открыл ширинку и неуклюже помочился в вонючую воду.

Крейвен оставил ребенка превращаться с каждым мигом в примата, зато расширил фокус видения. Раскрылась вся сцена, и на первый план выступил источник загрязнения. Хлещущий, булькающий фонтан фенола с дымящейся лентой серной кислоты из слива, бесстыдно торчащего из угрюмого бетонного куба. На здании никаких обозначений не было, зато сверкающая неоновая вывеска над самим стоком гласила: «Фэйрлоун кемикалс, Инк.».

Крейвен почувствовал, как Палевски физически дернулся, возмущенный этой картиной. Камни стали плавиться, сток сузился. Корки с помощью мысленного дзюдо, приносившего ему репутацию в юридических кругах, позволил стоку съежиться до размера садового шланга, зато потом за время, за которое нейрон теряет заряд, размножил. Вот в ручей сливают фенол десять шлангов; вот уже двадцать. Когда в несчастную воду хлестали нечистоты из сотни труб, он проморгался и обратился к Джудит Хлавчек:

– Еще минутка. Он уже отступает.

К сожалению, практически сразу она появилась на первом плане проектора, швыряя в поток пивные банки и мусор, оставшийся от пикника.

Крейвен почувствовал, как вздрогнул и затрепыхался на кушетке. «Черт, черт, – думал он, – и на секунду нельзя отвернуться». Он привстал, почувствовал, как прохладные пальцы Джудит укладывают его обратно, увидел, как она пускает воздушный поцелуй с экрана проектора и пропадает за углом фабрики – каблуки сверкали, волосы развевались. Он начал быструю промотку кадров потока от того, каким тот был, – с парящими птичками и жужжащими пчелками, до огромной трубы, клокочущей фенолом красного цвета виноградной газировки, и потока, каким его сделали клиенты Палевски: сочащейся, безобразной, жидкой раны на земле, где жужжат только мухи и редкие стойкие комары.

Хотя картинка зыбилась и колыхалась, она все-таки держалась; держалась; держалась. В Крейвене вспыхнуло ликование – и из-за этого секундного расслабления вдруг появилась смрадная орава коротышек, швырявших в воду экскременты и мусор. Секунду он кривился, потом рассмеялся. Обрисовав с дьявольским остроумием характеры и маньеризмы клиентов Крейвена, Палевски уменьшил их в размерах до своего мнения об их нравственности, а затем размножил и превратил в бешеную стаю песчанок, рвущих газеты и швырявшихся клочками, пока затон не превратился в вязкое, тестообразное болото. Зато сливная труба выше по течению пропускала воду чистую, как джин, что искрилась и вливалась в кашу, заваренную клиентами Крейвена.

Но у этой картинки имелась и хрупкость любой сатиры. Под смех обоих юристов она заколыхалась и рассыпалась. Хихиканье Крейвена мутило проекцию, даже когда он сдвигал ее ближе к своей позиции. Он мечтательно загустил цвет сточных вод, укрепил фабрику Палевски и ее зловонную трубу. Подкрутил фокус, чтобы было видно не меньше мили потока, поскольку что-то настойчиво говорило ему о неприятностях, зреющих за кадром.

И пожалуйста: стоило сделать фокус длиннее, как стало видно, что Палевски трудился на периферии. Поток не двигался – и со склона было видно, что он никогда и не был ручьем. Стоки из фабрики беззвучно уходили в уже мертвый ручей, где вода едва текла. Ниже по течению неприглядный вид этой открытой канализации подкреплялся рядом туалетов, зависших над водой под безумными углами. Из одной деревенской уборной как раз выходил с довольным выражением главный клиент Крейвена, застегивая ширинку.

Корки перенес кадр выше, чтобы со склона холма открылось: равнина, на которой Палевски закольцевал ручей, – это лишь иллюзия, а на самом деле ей хватает уклона, чтобы ручей мягко сбегал вниз, и на гребне холма показался дом клиента Крейвена. И был это величественный особняк, в новом стиле бетонных замков, излюбленном у хьюстонских архитекторов, и стоил он, очевидно, сто пятьдесят тысяч долларов. Эта проекция являлась крейвеновской версией настоящей фотографии из газет, поэтому у красок дома был зернистый, точечный полутон; зато на фоне его размеров и демонстративности хлипкая уборная выглядела очевидной подделкой – и она пропала вместе со своими соседями.

Но они сменились захватанной схемой водопровода. Палевски вывел в нижнем правом углу номер инженера – и Корки понял, что они видят настоящую карту канализации, находящейся по соседству с загрязненным ручьем. По схеме полетели стрелы из света, отмечая протечки, люки, дефективные очистные сооружения и прочие точки, откуда в ручей попали загрязнители.

Несмотря на все усилия воли Крейвена, его карта той же части городского коллектора лишь на миг сверкнула поверх карты Палевски. Они совпали на девяносто процентов – и экран проектора сверкнул золотым, а компьютер, следящий за ходом прений, наложил поверх прозрачные буквы: «Зафиксировано». Это был первый прорыв в потоке утверждений и опровержений – и с этого мига он станет надежным буем, вокруг которого обязаны протекать видения обоих юристов, как бы они ни вихрились.

Когда Крейвен пытался подвинуть проекцию обратно к химической фабрике, его спина рефлекторно выгнулась. Он перекатился на бок, подтянул колени к груди и обхватил руками, занимая позу, в которой с детства видел самые красочные сны. Обтекая потом, он почувствовал, как бегают его глазные яблоки, и понял: его мозг собирает все силы для мощного хода в юридической борьбе.

Прошла еще минута до того, как быстрое движение глаз достигло пика – и тогда он неудержимо сорвал у завода каменную стену, добившись воображением того, что ему не разрешили сделать в досудебной подготовке: показал действительное положение дел внутри. Дополнительный судья, заслушавший это предложение, постановил, будто у фабрики есть коммерческие тайны – не защищенные патентами, но ценные, – и поэтому их нельзя раскрыть, не причинив химической компании много больше ущерба, чем небольшие помехи подготовке Крейвена.

После того постановления Крейвен отыскал инженера, уволенного двумя годами ранее из корпорации Палевски, и тот выдал немало сведений. Но поскольку официально он в процессе не участвовал, Корки пришлось брать все показания устно. Свидетель не мог подвергаться воздействию наркотиков без согласия – а он оказался свидетелем Иеговы со всеми неизгладимыми предубеждениями этой секты против наркотиков и изменения разума.

Таким образом в проекции Крейвена надлежало показать внутренности серыми, зачернить там, где сведений не хватало, исказить, пронизать зыбким светом незавершенности. Но все равно он смог сосредоточиться на тяжелом обменнике, на котором завершался рабочий цикл и который сливал фенол в качестве побочного продукта. От этой точки Корки спроецировал простой сток, даже без фильтра для случайно упавших инструментов или твердых отходов, выходивший прямо над поверхностью ручья. Дальше уже шла реальная информация, и благодаря режущей четкости проекции Крейвен решил рискнуть