Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард Страница 110

– Когда отец мой впервые нашел этот остров, он весь кишел змеями и варанами – отсюда и название, – объяснила Надежда, когда мне помогли взойти по тропке. – Теперь мы каждое лето приезжаем сюда, чтобы ходить под дюнным парусом и рисовать.

На террасе нас встретили два других обитателя сего частного рая – Фойл, сводный брат Надежды, молодой человек с седыми волосами, зачесанными вперед, на лоб, тяжелым ртом и рябыми щеками, который смотрел на меня с балкона, как какой-нибудь угрюмый пляжный спасатель, и секретарша Надежды Барбара Квимби, некрасивый сфинкс в черном бикини со скучающими глазами, похожими на два пустых зеркала.

Они вместе смотрели, как меня поднимают по ступенькам вслед за Надеждой. Ожидание на их лицах сменилось вежливым безразличием, как только меня представили. Не успела Надежда закончить описание моего спасения, как они направились к шезлонгам в конце террасы. В течение следующих нескольких дней, когда я лежал на соседнем диване, у меня было больше времени, чтобы изучить эту странную парочку. Невзирая на их зависимость от Надежды, которая унаследовала островную виллу от отца, их отношение к ней наводило на мысли о дуэте дворцовых заговорщиков, со своими тайными знаками и понятными им одним шутками. Надежда, однако, в их отношении была достаточно слепа. Как и атмосфере самой виллы, ее личности не хватало определенности, и по-настоящему ее внимание было всецело отдано чему-то другому, неназванному.

Кого Фойл и Барбара Квимби надеялись свергнуть? Какого мореплавателя в песчаном море искала Надежда Конард на своей шхуне в сопровождении стаи белых скатов? Поначалу я почти не видел ее, хотя время от времени она стояла на крыше своей мастерской и кормила скатов, слетавшихся к ней из своих гнезд в скальных шпилях. Каждое утро она отплывала на шхуне, ее опаловый лик меланхоличным взглядом встречал песчаное море. Послеобеденные часы она проводила одна в своей мастерской, работая над картинами. Ни разу не предложила она мне взглянуть на свои работы, но по вечерам, когда мы ужинали вчетвером, глядела на меня тайком взглядом опытного живописца, присмотревшего недурственный образ.

– Хочешь, я напишу твой портрет, Роберт? – спросила она как-то утром. – Тебя я вижу Старым Мореходом с жертвенным левитирующим скатом на шее[25].

– Не стоит делать из меня миф, – с улыбкой ответствовал я. – Я искренне сожалею, что убил одного из твоих скатов. Сам не понимаю, зачем это сделал.

– Совсем как Мореход. – она обошла меня по кругу, положив одну руку себе на бедро, другой – касаясь моих губ и подбородка, словно ощупывая формы античной статуи. – Я буду рисовать тебя, пока ты будешь читать нам вслух «Песни Мальдорора».

Накануне вечером я развлекал публику барочно-сюрреалистическим текстом Лотреамона, любуясь тайком Надеждой и не обращая внимания на откровенно скучающего Фойла, развалившегося на тяжелых локтях. Надежда внимательно слушала – с таким лицом, будто не была уверена, кто я такой на самом деле.

Глядя на пустую поверхность свежего холста, который она велела принести из своей мастерской, я гадал, какой мой образ проявится на его белизне. Как и многие картины, написанные в то время в Алых Песках, холст не нуждался в упражнениях руки художника. Как только пигментная палитра была подобрана, светочувствительная краска сама создавала изображение любого натюрморта или пейзажа, к которому был обращен холст. Хотя это был длительный процесс, требующий не менее четырех-пяти дней, он имел одно значимое преимущество – не требовал постоянного присутствия субъекта. Нужные контуры светочувствительные пигменты ухватывали сразу, в первые несколько часов, – и потом долго над ними «раздумывали», присовокупляя все следующие образы, рождаемые субъектом, снова и снова попадающим в «поле зрения» картины.

Именно в этой прерывности и крылось все очарование и магия подобных картин. Вместо простой фотографической копии движения натурщика создавали серию множественных проекций с приятной импрессионистической размытостью. Однако эти непредсказуемые изменения в лице и фигуре объекта часто приводили в замешательство их восприятие характера. Бег контуров или разделение тональностей могли выявить особые линии в текстуре кожи и чертах лица или вызвать странные завихрения в глазах натурщика, подобные эпилептическим спиралям в последних безумных пейзажах Ван Гога. Эти неприятные последствия слишком легко усиливались любыми нервными или нетерпеливыми движениями натурщика.

Мысль о вероятности того, что мой собственный портрет откроет больше моих чувств к Надежде, чем я имел бы смелость признать, пришла мне в голову уже тогда, когда холст был установлен в библиотеке. Я откинулся на спинку дивана, ожидая, когда картина будет явлена, и тут появился сводный брат Надежды, неся с собой второй холст.

– Дражайшая моя сестрица, ты всегда отказывалась позировать для меня! – Когда с ее стороны уже готов был прозвучать словесный протест, Фойл громко и вульгарно фыркнул: – Да вы хоть понимаете, Мелвилл, – она ни разу в жизни сама не позировала для портрета! Почему, Надежда? Только не говори мне, что у тебя страх перед чистыми полотнами. Давай наконец увидим тебя в твоем истинном обличье!

– В истинном? – Надежда настороженно посмотрела на него. – Что за игры, Фойл? Этот холст – не какое-то там волшебное зеркало.

– Конечно же, нет, Надежда. – Фойл улыбнулся ей. – Он как фотография, а фотографии не лгут. Я же прав, Барбара?

Спрятав глаза за темными очками, мисс Квимби кивнула:

– Еще как прав. Мисс Конард будет интересно посмотреть, что из этого выйдет. Уверена, вы получитесь очень красивой.

– Красивой? – Надежда уставилась на холст, лежащий у ног Фойла. Впервые она, казалось, сделала сознательное усилие, чтобы взять под контроль себя и виллу в Ящерицыном Ключе. Затем, приняв вызов брата, не желая, чтобы ее взяла на слабо его презрительная усмешка, она сказала:

– Хорошо, я попозирую для тебя. И что только ты во мне углядел, братец?

Мы и не подозревали, какая кошмарная рыба выплывет на поверхность этих зеркал.

В течение следующих нескольких дней наши портреты появлялись на картинах, как бледные призраки. Каждый день после обеда я видел Надежду в библиотеке, когда она садилась за свой портрет и слушала, как я читаю «Мальдорора», но ее уже интересовало одно лишь созерцание пустынного песчаного моря. Однажды, когда она была далеко, бороздя дюны в компании верных скатов, я забрел в ее мастерскую. Там я нашел дюжину картин, обращенных к окнам, выходящим на пустыню внизу. Часовые, наблюдавшие за призрачным мореходом Надежды, в однообразных деталях раскрывали контуры и текстуру ландшафта, сотканного из пустоты.

По сравнению