Генри Олди - Легенды древнего Хенинга (сборник) Страница 104

– Не ошибаетесь.

– Без нее Обряд не будет иметь обычного действия?

– Нет…

– Не будет…

– Скорее всего – нет. Хотя лично я бы не рекомендовал…

– Итак, ваша светлость! Вы разрешаете нам провести следственный опыт?

Граф медлил. За спиной молчал Дегю. Сейчас Жерар-Хаген должен был решать сам, не полагаясь на ум юстициария.

– …Разрешаю. Но если мой сын пострадает…

Даже стены уловили смысл графского намека. Дрогнули.

– Благодарю вас, ваша светлость. Здесь ли участники исходного Обряда?

– Здесь.

– Где именно проводился Обряд?

– В базилике.

– В таком случае идемте туда. Готовьте все необходимое. Насколько я понимаю, нам следует поспешить.

XCIX

Стук в дверь.

– Заходите, – с раздражением, удивившим его самого, крикнул фратер Августин.

Он сидел в келье больше часа. Тупо глядя в стену. Это Гонорий предложил: для пущей чистоты «следственного опыта». Чтоб все было, как тогда. Декан Белого капитула оказался прав: не все, но многое. Например, бессонная ночь.

И смятенье души на пороге неизвестности.

В низкую дверь, горбясь, протиснулся Костя Новоторжанин. В руке новгородца горел фонарь, закрытый колпаком из стекла.

– Здрав будь, отче, – начал Костя, повторяя свое прежнее приветствие. Запнулся, поймав мрачный взгляд монаха. Спрятал фонарь за спину. И закончил уж вовсе невпопад:

– Идем, поп…

Тишина богадельни сегодня тоже была похожей, но другой. Если тогда, на пороге удивительного Обряда, она соперничала с тишиной древних соборов, где веками копится благоговение паствы, – сейчас беззвучие обители скорей напоминало детскую спальню на рассвете. Запах молока. Безмятежность. Скоро войдут родители. Скоро дитя проснется, громко заявляя миру плачем или смехом: «Я здесь! Я живу!..» Но это случится позже.

Фратер Августин мотнул головой, гоня сравнение прочь.

Перевод близился к концу. Перевод «Наставленья жизни человеческой». Перевод жизни человеческой через дорогу. Там, на обочине, жизнь отдохнет, чтобы вскоре двинуться дальше, иными путями. Навстречу солнцу. Вот оно, солнце: прячась за скалами, едва-едва тронуло крыши. Прозрачный воздух звенел, искрясь свежестью.

– Мне потребуется переносной горн.

– Уже озаботились.

– Мы что, продолжим ломать комедию? Говорить про уголь, крюк? Щипцы?!

– Слышь, поп… – вместо ответа пробормотал Костя. Новгородец выглядел испуганным. Бледным, суетливым. – Плохо мне. Очень плохо, поп. Смутно. Весь час мнится: это взаправду…

И добавил, комкая забытую на лице улыбку:

– Молись за мя, грешного…

Дверь открылась, впуская людей под своды базилики.

Ширма уже стояла рядом с апсидой. Совет Гильдии толпился в боковых нефах, еле слышно шепчась. Бок о бок с давно умершими гильдейцами: вон папа Иннокентий… вежливый мавр… Тихо плакала, зажимая себе рот, Жюстина: сердце матери чуяло беду. Холодно молчал граф Рейвишский. Кривил тонкие губы рыцарь Дегю. Босой кармелит задумчиво стоял у алтаря, наблюдая. «Ноев ковчег, – думал монах, приближаясь к ширме. – От всякой плоти по паре. Гильдия. Чернь. Знать. Слуги церкви. Призраки мертвых: вечная память. Скоро войдут двое невинных. Затворят дверь. И ковчег отправится по хлябям, чтобы выжить или разделить судьбу обреченных».

Сводя за собой створки ширмы, он вдруг понял, почему Совет Гильдии предпочел жаться в тесноте, но ближе к выходу. Если граф цу Рейвиш решит, что здесь творится непотребство… Ничто не помешает двоим рыцарям перебить всех. До единого. Но часть Совета ускользнет через портал. И Гильдия не будет обезглавлена.

Такая предусмотрительность внезапно развеселила монаха.

Еле-еле сдержал смех.

Нет, не сдержал. Прыснул в кулак. Потому что возле горна топтался новоявленный ректор Совета. Толстячок явно заменял собой бородача Пелгусия. И чувствовал себя в этой роли полным профаном: мялся, смотрел в пол. Виновато пожимал плечами. Монах успокаивающе махнул рукой. Полно вам, мейстер Энгельберт. Угомонитесь. Ничего особенного не происходит.

Толстячок поднял голову.

В расширенных зрачках плескался ужас.

Монах не выдержал: отвернулся. Отсюда было хорошо видно: в зале Гонорий подозвал к себе новгородца. Что-то спросил. Костя кивнул. Тогда кармелит быстро прошел за ширму.

– По-моему, брат мой, – сказал он, обращаясь к цистерцианцу, – вы здесь единственный человек, с которым можно говорить. Остальные трясутся от страха. Я задал простой вопрос: «Кто из детей вошел первым?» И знаете, что мне ответил этот русин?

Фратер Августин тронул горн. Остыл. Велеть мейстеру Энгельберту разжечь огонь?..

– Знаю. Попросил молиться за него, грешного.

– Откуда вы знаете?!

– Какая разница? Первой вошла Матильда. А Костя сопровождал мальчика. Велите начинать?

– Да! Благодарю вас…

Гонорий быстро удалился: командовать. Шорох пробежал по базилике. Шорох, шепот, шуршанье. Будто тысячи крыльев мели перьями по полу. Снова коснувшись горна, монах едва не вскрикнул: почудилось, что металл раскален. Что внутри кипит золото и время сбрасывать шлак. На дитя, тихо дремлющее в нише, он старался не смотреть. Хотя взгляд мимо воли нет-нет да и скользил по хрупкой фигурке. В эти мгновения становилось не по себе. Смущение, трепет сердца. Будто ненароком проник в чужую тайну. Так и чудилось: сейчас девочка откроет глаза, взглянет на него… укоризненно качнет головой…

Трудно ли сделать Бога?

Ничуть.

…Матильда вошла первой. Платье звездно-голубого атласа. Старое вино накидки. А лицо другое. Сгинула былая одухотворенность, взамен нее – тревога. И еще ожидание. Дочь Гаммельнской Пророчицы и Пестрого Флейтиста смотрела насквозь, не замечая, как повторенье чуда становится глупым фарсом. Как толпа народу лезет в обмелевшую реку, умываясь песком и делая вид, что песок – это вода.

Девушка молча прошла мимо гильдейцев, исподтишка косящихся вслед. Опустилась на колени возле апсиды, скрывавшей фигурку девочки. Положила у ног цитру. Застыла вторым изваяньем.

Покой напротив тревоги.

Монах моргнул.

Он ошибся. В ложной статуе, погруженной в самодостаточность грез, больше не ощущалось покоя. Тревога сидела напротив тревоги. Обе тревоги ждали.

Впервые упала догадка: страх гильдейцев имеет под собой основания.

– Я хочу знать: что происходит?!

Если с самого начала «следственный опыт» лишь внешне напоминал прошлый Обряд, то сейчас сходство разрушилось окончательно. Гневно хмурясь, Жерар-Хаген прошел на середину базилики. Чувствовалось: граф на пороге ярости.