Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский Страница 101

– Да разве тут отдохнешь? – шептал себе под нос батюшка, потирая левой рукой ноющую спину, а правой делая пометки в отчетах священников местных приходов. – Не время сейчас отдыхать. Похолодало. Зима на носу, а в трех приходах трубы от котельных на новые поменять не успели. Торфа завезли две трети лишь от задуманного. Вот ведь ироды какие. Не подтолкнешь вовремя их, так любое дело испоганят. Прости меня Господи. Все ведь им дали, все объяснили, ассигнованиями обеспечили. Так нет же, не успели. Вместо дела нужного только объяснения одни и пишут. Кому они нужны в сентябре месяце? Кому? Прости их Господи еще раз. Опять, что ли, придется монахов Воскресенской обители к ним посылать?

Евдоким крепко стукнул по столешнице кулаком и сердито поставил красным карандашом три вопросительных знака на отчетном бланке села Гороховское. Священник уже потянулся к телефону, чтоб вызвать под очи свои старосту села Гороховское Пантюху Кузина, но тут на мониторе его ноутбука завертелась, пиликая мелодию восьмого псалма, напоминалка. Отец Евдоким легонько хлопнул себя по лбу ладошкой и ткнул пальцем в пульт телевизора.

Всего лишь чуть больше месяца оставалось до 175-летнего юбилея создания Русской Православной Республики, и потому пора уже было готовиться к праздничной проповеди. Юбилейная проповедь вещь тонкая: здесь историю надо помянуть, нынешнего дня коснуться и, конечно же, рассказать о планах Центрального Синода как на ближайшее, так и на весьма отдаленное будущее. Здесь без подспорья никак.

Сегодня начинался курс телевизионных лекций по истории республики. Его отец Евдоким пропустить ни в коем случае не желал, хотя и знал он историю весьма основательно. Знал, но каждые телевизионные курсы лекций внимательно слушал. Повторение – мать учения.

А на телевизионном экране в это время грохотали пушки и отважно шли на кого-то в атаку гренадеры Семеновского полка. Это была историческая инсценировка кровавых событий декабря 1825 года. Много в те дни кровушки людской пролилось на Сенатскую площадь. Два дня лилась она, а на третий день вышли братья Романовы Константин с Николаем в центр площади и отреклись оба принародно от престола.

– Не стоит престол наш крови вашей! – громко молвил Николай Павлович, подписывая манифест отречения от власти. – Помиритесь вы все ради Бога между собой. Помиритесь!

И отдана была власть тем морозным утром в руки Державной Думе. Сперва хотели Сперанского во главе страны поставить, но потом решили, что Дума лучше. Вошли в ту Думу тогда четыре человека: Павел Пестель, Никита Муравьев, Михаил Бестужев-Рюмин да Кондратий Рылеев. Звали туда еще какого-то Пушкина, но тот чего-то вдруг заупрямился и уехал жить в Англию.

С неделю думцы победе порадовались, воинских начальников с нижними чинами усердно наградами одарили, бывшей царской семье разрешили на Аляску уехать, потом выбрали Пестеля президентом пока еще не существующей республики с условием, что он через два года бразды правления другому передаст, и началось…

Первым делом указ о нарушении крепостного права Дума Державная написала да стала землю делить. При дележке, конечно, сразу же недовольные нашлись. Больше всех помещики возмущались. Все им не так было: и земли им мало оставили, и компенсацию обещали не ту, на которую они рассчитывали. Никак на них Дума угодить не могла. Не все, конечно, против новой власти пошли, а те, которые не особо просвещенные были. И набралось таких не одна тысяча и даже не две. Раньше-то вроде дворянское сословие в основном все просвещенным считалось, а как до дележки дошло, так просвещение это будто в воду кануло. Видя недовольство дворянское, купцы стали потихоньку торговлю сворачивать да в сторону заграницы вожделенно взирать. Тут еще мужики из наиболее смелых рубахи принялись на груди рвать да горло драть, а те, что потише, за топоры взялись. Местами до обильного кровопролития дележка дошла. Солдаты присесть не успевали, маршируя то туда, то сюда по стране, успокаивая недовольных штыком да пулей. Через год немного успокоили и уж в казармы пошли, но тут другая беда. Пока думцы решали по поводу Республики Русской, на просторах российских другие, как русские, так и не совсем русские республики плодиться стали, словно мыши-полевки в хлебородный год. Со счету скоро в Петербурге сбились от этакого изобилия. Да и кабы просто всякие там республики провозглашались, а то вот нет же, каждая из них от Державной Думы отмежеваться задумала. И Рязанская, и Казанская, и Новгородская – все вдруг независимости возжелали. Опять солдатам забота. Еще год шагали они по стране, вразумляя да вешая новоявленных президентов. Здесь у нас не Америка какая-нибудь, здесь у нас особо хорохориться да о независимости кричать не всегда позволят. Пока с республиками разбирались, у Пестеля срок правления закончился. Два года пролетело, а толку от них, как у нищего калики в котомке. Даже столицу в Нижний Новгород перевести не успел. Павел Иванович продления полномочий попросил. Не дали. Выбрали на его место в Державную Думу Егора Брыкина от купеческого сословия, а президентом стать жребий выпал Кондратию Федоровичу Рылееву. Все, как на бумаге Пестелем когда-то записано было, так и исполнили. Исполнили и хотели уж начать Народное Вече с Верховным Собором собирать, чтоб сословия отменить да новую республиканскую Конституцию наконец-то принять, но тут вдруг Пестель в Киев сбежал. И ладно бы просто сбежал, так нет же, он с собой еще Муравьева прихватил, Бестужева-Рюмина да два гвардейских полка и Вятский в придачу. Кондратий Федорович отряд снарядил, чтоб догнать беглецов, а те уж в Киеве Южное Славянское Государство провозгласили. Сперва из-за такого дела воевать хотели, но солдаты вдруг на попятную пошли. «Хватит, – говорят, – навоевались промеж собой, пора и честь знать». Пришлось за стол переговоров сесть. Посидели, поспорили за тем столом и полюбовно поделили Россию на два государства: на Южное Славянское Государство (ЮСГ) и Союз Северных Славянских Республик (СССР). Мода в те неспокойные годы на сокращения слов вдруг появилась. В СССР президентом Рылеев стал, а в ЮСГе – Пестель. На том и порешили, чтоб споров с кровью поменьше было.

Пестель, наученный горьким опытом прежнего президентства, сразу круто за дело взялся, присвоил себе всевозможные диктаторские полномочия, все национальности, кроме славянской, в государстве своем отменил, жалование солдатам повысил и заслужил тем самым вскоре любовь народную. А у Кондратия Федоровича так гладко не получилось. Стихи Рылеев хорошие писал, а с политикой у